Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 65 – Алексей Хренов

— А кислород? — спросил Буров.

— Есть, — ответил Ван, тяжело вздохнув. — Плосто Нах***й-бл***ть, а не кислолот!.

Лёха выкинул незажжённую сигарету, глянул на грязную колонну и усмехнулся:

— Ну хоть не зря приехали. Теперь хоть знаем, чем нас травили.

Пообщавшись с мастером и рабочими, выяснили быстро, что платят им сущие гроши. Масло в компрессоре не меняли уже, по словам мастера, «со времён Сунь Ятсена», фильтры чистили давно, а жидкий аммиак для охлаждения колонны привозят как придётся, лишь бы она дышала. На вопрос, почему так плохо обслуживают, старший рабочий только развёл руками.

Ван перевёл, хмурясь:

— Большой начальник говолит — не тлогай, пока клутится. Главное, больше плодукция давать, больше!

Тут Лёха почувствовал, что самое время посетить место уединения — организм, как всегда, выбирал момент без дипломатии. Он вежливо кашлянул, извинился перед Ваном и был с готовностью препровождён на задний двор, где за ржавой жестяной оградкой стояла дощатая будочка с характерным наклоном и дверцей, болтавшейся на одном гвозде. Вокруг витал аромат, достойный отдельного упоминания в отчётах санитарной комиссии, а над крышей лениво кружили две жирные мухи, видимо, дежурная пара ПВО.

Май 1938 года. Кислородная станция на окраине Ханькоу.

Пока Лёха уединялся за дощатой перегородкой на заднем дворе, во двор завода, хрустя колёсами по гравию, вкатился чёрный «Форд», сверкая лакированными крыльями и блестящими ступицами. Машина остановилась с важным фырканьем, и из неё выбрался плотный мужчина в светлом костюме, с жёлтой тростью в руке и манерами человека, привыкшего, что все вокруг должны стоять по стойке «смирно». Белый. По виду — то ли француз, то ли американец. А может, из тех шанхайских коммивояжёров, кто называет себя «предпринимателем» и считает весь Китай своей личной вотчиной.

За ним почти одновременно высыпала охрана — трое китайцев с одинаковыми лицами, в шёлковых куртках и с короткими револьверами. Они двигались молча, с тем безучастным выражением, с каким обычно смотрят на мясо на рынке.

— Что тут творится? — лениво, на «пиджин-китайском» — смеси английских слов и китайских выражений, но с металлом в голосе произнёс белый, оглядывая Вана и Бурова, словно выбирал, кто из них первый ответит.

Рабочие исчезли мгновенно — растворились в тени колонн и компрессора. Только мастер не успел спрятаться и остался стоять посреди цеха, замерший в растерянности, как пойманный с поличным школьник.

Ван сделал шаг вперёд и запинаясь попытался объяснить, что они с аэродрома и качество кислорода вызывает серьёзные сомнения, и необходимо проверить установку. Белый хер выслушал его с вежливой скукой:

— С советской базы, да? Тогда вот что… идите вон отсюда. Езжайте обратно. Завод частный, я сейчас вызову полицию и вы ответите за вторжение. Все отгрузки на аэродром приняты.

— Ван! Переведи ему, — влез Буров, — что из-за его говёного кислорода ребята разбились, и если он снова попытается…

Трость со свистом опустилась на плечо Бурову, заставив того вскрикнуть и присесть. Пара охранников белого рванули вперед и схватили Бурова за руки. Третий наставил на солдат револьвер, проорав что-то и солдаты заторможенно сбросили винтовки в пыль.

После чего Белый неторопливо расстегнул портфель и вынул несколько длинных банкнот — свежие, хрустящие, с надписью «Цзиньлин банк» и портретом Сунь Ятсена. Бумага плотная, краска свежая, пахло властью и привычкой покупать совесть оптом.