Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 44 – Алексей Хренов

Май 1938 года. Где-то в пригороде Шанхая.

Гундзё Хусуяки — младший сержант японской армии — мрачно стоял у шлагбаума на самом глухом из всех въездов в Шанхай, глядя на убегающую вдаль дорогу, как кот на пустую миску. Хоть бы кто проехал! Обобрать бы подводу или повозку, хотя бы китаёзочку с корзиной общупать — тогда и не придётся разрываться между жандармской строгостью и личной выгодой.

А то стоял он тут уже полдня — ни взятки, ни подношения, ни даже выпить ничего не осталось.

А ведь выложил он целых восемьдесят иен, чтобы попасть с фронта в эту тихую синекуру. Говорили, что тут легко, комфортно, и кормёжка почти как в столовой для офицеров. А на деле — жара, скука и два раздолбая-солдата, такие же блатные, как он сам, только ещё более ленивые.

Шлагбаум скрипел, перекрывая въезд в оккупированный район Шанхая. Вокруг ни души — лишь медленно ползли тени от редких деревьев. И вдруг, наконец, вдали показалась коляска: чумазый рикша тащил на себе что-то, напоминающее кресло-качалку с кучей багажа.

Когда она добралась ближе, Хусуяки поднял руку, подозвал второго караульного и встал, загородив проезд.

— Документы! — рявкнул он на рикшу.

Тот закивал, как безумный и съёжился, как собака под дождём. Но в коляске сидели двое — два белых гайдзина в пробковых шлемах, как в кино про Африку. Один важно орал на каком-то варварском языке, размахивал бумагой и делал такие выражения лицом, будто сейчас назначит Хусуяки самым большим начальником.

Хусуяки подошёл, принял бумагу, взглянул на иероглифы: Токио… приказ… военный комендант Нанкина… и какая-то печать, от одного вида которой становилось как-то ссыкливо. Он почти научился читать и даже писать своё имя и пару проклятий, но тут… лучше не связываться.

— Бакэяроо, кэцу ни айситэ! — Прорычал старший гайдзин и ловко сунул ему серебряную монетку. Настроение Хусуяки скакнуло на два порядка вверх.

Он важно кивнул и сделал жест: «проезжайте», — а для порядка от души отвесил пендаль рикше, чтоб не забывал, кто тут хозяин.

Но вдруг второй белый, который всё это время лежал с закрытыми глазами, открыл их, зло прошипел что-то и вдруг наставил пистолет прямо в лицо Хусуяки.

— Яматэ! Яматэ! — закричал сержант, попятившись. Солдаты за его спиной судорожно начали стаскивать винтовки с плеча.

В этот момент у старшего гайдзина в руке появилась странная трубка, из которой дважды пукнуло — негромко, почти по-домашнему.

«Сейчас мы покажем этим белым, как надо воспитывать китайцев!» — мелькнула у него в голове последняя мысль.

И Хусуяки увидел, как оба его солдата одновременно роняют винтовки и валятся в пыль, будто из них вышибли дух.

Он только успел перевести взгляд обратно — как трубка пукнула ещё раз.

Следующее, что он увидел, — небо, кривой забор и подошвы своих сапог где-то над головой.

Май 1938 года. Около британской миссии в International Settlement города Шанхая.

— Понабрали, блин, манерных барышень в Красную армию! — ворчал Лёха, таща Хусуяки за ноги за кучу камней. — И ведь выдают этим барышням дипломы штурманов морской авиации!

Китайский рикша, чьего имени никто не удосужился узнать — да и не запомнил бы его в том вихре событий, — оценив обстановку и поняв, что просто свалить не выйдет, уже шустро шмонал японцев с ловкостью опытного напёрсточника.