Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 43 – Алексей Хренов

Саша пытался разрабатывать ногу — массировал, хрустел суставами, двигал пальцами. На второй день в его нору пролез китаец, осмотрел ногу, цокал языком, намазал какой-то вонючей гадостью и замотал тряпкой.

— Всё равно отрезать, а так сама отвалится, — перевёл для себя китайские причитания Хватов, баюкая жутко болящую и чешущуюся ногу.

Хозяин — пожилой китайский мужик с глухим голосом — показал жестами, что кругом ходят японские патрули. Так же, жестами, Хватов понял, что сообщение вроде бы ушло «туда», к своим. Оставалось только ждать.

Всё, что у него было из арсенала — ТТ с двумя обоймами и половина шоколадки. Вторую половину стрескали дети хозяина. Он пытался им показать, что, мол, вкусно. И не сразу, но они живо смолотили лакомство. Ну дети же. Ночью, в тишине, он слушал ветер, шумящий где-то над головой, жужжание комаров — и мечтал о том, чтобы снова услышать шум мотора. Родного, советского. Летящего за ним.

Май 1938 года. Небо где-то над китайской деревней где-то в пригороде Шанхая.

— Мудак! Куда тебя опять несёт! Рэмбо, бл***ть, недоделанный! — пробурчал про себя Лёха, вываливаясь в темноту с мешком в руках.

— Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три… кольцо! — Рывок, и над головой белеет сумрачный купол. Лёха шлёпнулся прямо в блестящую гладь, которая при ближайшем рассмотрении оказалась вовсе не рисовым полем и не росой, а самым настоящим озером.

Плюх — и мир вокруг на секунду исчез. Вода захлестнула за шиворот, что-то холодное обвилось вокруг левого колена. Лёха задергался, забарахтался — но тут же, отплёвываясь, встал. Воды оказалось… по колено. Он тяжело выдохнул, собрал парашют, связав стропы косичкой, прижал к груди баул и, с достоинством неутонувшего героя, пошлёпал к берегу, иногда проваливаясь по пояс.

Его нашли китайцы — вездесущие, как и положено настоящим китайцам. Они вынырнули из тростника, закивали и засуетились.

Вход в убежище советского лётчика был устроен хитро — низкая, еле заметная щель под склоном, заваленная хворостом и сеном. В неё можно было влезть только на карачках. И только в том случае, если очень хотелось выжить.

Лёха протиснулся внутрь… и замер. Щелчок. Мягкий, но до боли знакомый.

У самого виска, едва не касаясь волос, водил дулом очень знакомый ТТ. Тот чуть дрожал. За ним — лихорадочные глаза, борода и полоска повязки на лбу.

— Бл***ть, не пальни сдуру! — произнёс Лёха тихо.

— Командир⁈.. — голос Хватова сорвался и перешёл в сип. — Ты как тут оказался?..

На утро Лёха потолковал с деревенским старостой на смеси ломаного китайского и универсального языка пальцев. Стороны поняли друг друга по-своему, но итог получился вполне удобоваримый. Через полчаса у главной хатки на площади остановился рикша — босоногий, жилистый, с лоснящимися от пота плечами и расписной нарядной коляской. За одну серебряную монетку.

Лёха, не церемонясь, закинул в коляску тощий мешок с вещами, потом потащил туда Хватова.

— Я не сяду. Командир! Я тебе серьёзно говорю, я не сяду. Это человек. Они же — эксплуататоры…

— Ты интеллигент вшивый, — с мрачным удовлетворением произнёс Лёха. — Я тебя тогда прямо тут пристрелю, гуманист. Белые люди здесь пешком даже в булочную не ходят! А у нас с тобой — автопробег до европейской миссии. Живо запрыгнул — и молчишь всю дорогу. У тебя, между прочим, лихорадка!