Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 37 – Алексей Хренов

Местная китайская заправочная команда сбилась с ног. Носильщики с канистрами носились рысью, с азартом обречённых, стараясь заправить голодные самолеты.

Даже американская эскадрилья, обычно стоящая в полудрёме на своих старых «Боингах Р-26», вдруг проявила живость и парни полезли в кабины, махали друг другу и проверяли оружие.

Группа Полынина на СБ с самого утра завела моторы и ушла на запасные площадки. Безлошадный Хренов, только вчера добравшийся из Монголии и впервые за долгое время выспавшийся, чувствовал себя чужим на этом внезапном празднике мобилизации. Он шёл по полосе, афигевая от масштабности происходящего, пока не отловил знакомую фигуру у штаба.

— Гриша! Привет! — крикнул он, узнав старшего лейтенанта Захарова, бывшего ведомого Рычагова ещё по Испани. — Это что у нас тут за массовый шухер?

— О, Хренов! — обрадовался тот. — Ты как с Луны свалился!

— Ну, строго говоря, не с Луны, а с китайского Тэ-Бэшки, что впрочем почти одно и тоже — хмыкнул Лёха.

— Сегодня день рождения японского императора, — пояснил Захаров.

— А-а-а! И-и? — многозначительно протянул Лёха, пытаясь понять связь этих явлений. — Воздушный парад и мирная демонстрация трудящихся?

— Ага. Праздничный налёт с японскими фейерверками, — подтвердил Гриша. — Ждём гостей.

Лёха вздохнул.

— Ну и чем эти самураи отличаются? Всё как в Союзе… Штурмовщина — наше всё. Ко дню рождения Ленина — пятьдесят тонн сверх плана. Никогда ничего не покупай, сделанного в конце квартала, в октябре или в апреле — вот тебе и боевое применение советских знаний.

— Лёха, а ты ведь в Испании на «ишаке» летал? У китайцев двух человек не хватает, пошли⁈

И они пошли.

— Быстрее! — крикнул Захаров.

И они побежали.

Вдоль Янцзы неспешно тянулись серые, многослойные облака. Они словно нарочно задерживались, разглядывая с высоты суету людей.

«Жапан, жапан! Фэйцзи!» ( «Японские самолеты!»).

На командном пункте подняли синий флаг. Затем в небо, разорвав облачную пелену, взмыла зелёная ракета — лётчики галопом бросились к самолётам, аэродром оглох от грохота запускающихся моторов.

И тут же вспыхнула красная ракета.

Взлёт!

Лёха стоя на крыле, оглянулся — всё кружилось, грохотало, ревело, он запрыгнул в кабину.

Первым оторвался от земли «ишак» — или, как ласково звали его китайцы, «ласточка» — Благовещенского. Машина тяжело рыча мотором и оставляя за собой дымный выхлоп, рванулась в небо. За ней пошло звено Григория Кравченко. Лёха машинально отмечал номера на бортах, лихорадочно застёгивая подвесную систему. Руки нащупали тумблеры, он махнул механику, давай!

Аэродром напоминал сумасшедший дом. Со всех сторон в небо взмывали истребители. Замыкающее звено китайских пилотов, змейкой выруливало на старт, пробираясь меж мелькающих крыльев, ища просвет в этой яростной круговерти.

— Ну как тебя, Лёшенька, в который раз угораздило вляпаться в такой блудняк. Хотя лучше было бы с земли наблюдать?

Апрель 1938 года. Небо над аэродром в пригороде Ханькоу.

Взлетал Лёха последним. Лётчики не любят это слово — оно тянет за собой дурной фатализм, но пока к его борту прикатили пусковую тележку с аккумулятором, пока раскрутили инерционный стартер, самым крайним в очереди на взлёт оказался именно наш попаданец.

Основная масса истребителей, включая и его китайцев, уже рванула на восток — туда, откуда шли японские бомбардировщики и где уже начаналась гигантская огненная карусель. Лёха, оторвавшись от полосы, машинально взглянул туда, куда истошно махал техник перед стартом — и поганое чувство захлестнуло его, дело дрянь. С севера, даже скорее с северо-запада, в сером, как промасленный ватник, небе появлялись точки. И очень быстро растущие. Видимо часть японских самолетов сделала крюк и заходила на штурмовку аэродрома.