Книга Иероглиф судьбы или нежная попа комсомолки. Часть 2, страница 116 – Алексей Хренов

— Его надо спрятать.

А потом знакомый китайский голос:

— Я за ним присмотрю.

Лёха попытался рассмеяться, но вышел только сиплый стон и он провалился в нормальный, человеческий сон — впервые за многие дни.

И тут же опять появились вездесущие зелёные человечки. Они всей толпой сели ему прямо на грудь, помахивая гаечными ключами, и самый толстый сказал:

— Ну… попробуем починить. Ты, конечно, тот ещё идиот, но жить будешь.

И с полез копаться своим разводным ключом Лёхе в голове…

Сколько длилось это состояние — Лёха не знал.

Но в какой-то момент он понял, что больше не дрожит, как при ударе электрическим током. Лихорадка отступила. Тело снова оказалось с ним — измученное, слабое, но своё.

Когда он приоткрыл глаза, в хижине горела глиняная миска с маслом и рядом тихо сидел китаец — из трюма. Он держал возле Лёхи миску с водой и маленькую тряпку.

— Живой, — сказал он просто. — Хорошо.

Лёха попытался произнести хоть слово.

— Кто… ты?

Китаец чуть улыбнулся, показал на себя.

— Ли Жучэнь. Старший сержант. Артиллерия. Плохая судьба… — он пожал плечами. — Духи не хотели, чтобы ты умер.

Конец июля 1938 года. Временный лагерь военнопленных, район Вусун, берега Янцзы севернее Шанхая.

Лейтенант Хосуяки Дзюсукэ стоял на крыльце своего бамбукового домика и мрачно смотрел вниз, на толпу китайцев, растянувшуюся у кривого частокола. Внизу шевелилась связанная разномастная гусеница — серые лица, сутулые плечи, глаза, в которых не осталось ни злости, ни страха, только пустота. Янцзы тянула от реки влажный запах тины и тухлой рыбы, будто сама река решила навонять ему назло.

Дзюсукэ прищурился. Он был в этой жопе мира уже месяц и каждый день убеждался, что она может стать ещё глубже. Ещё липче. Ещё глупее.

Два месяца назад его роту чуть не угробили свои же. Доблестная авиация Империи решила блеснуть мастерством — химические бомбы рвались прямо на позициях его роты.

Дзюсукэ тогда едва не сдох — хорошо, что ветер снёс эту дрянь в сторону реки.

Потравилось всего половина роты, как тараканы. И всё из-за того, что эти идиоты не умели пользоваться противогазами. Дзюсукэ сплюнул. Придурки.

Теперь их отвели в глубокий тыл — отдыхать, переформировываться и сторожить лагерь с пленными китайцами. Работёнка — не пыльная. И бессмысленная.

Хотя, честно говоря, сторожить здесь было нечего.

— Что их сторожить! — буркнул он, даже не скрывая раздражения. — Мятежники… не признают превосходство Великой Империи… Расстрелять всех. Или лучше просто утопить в реке, чтобы не тратить патроны.

Деревня, чёрт бы её побрал. До Шанхая полдня на рикше — там хоть какая-то цивилизация. А тут — жратва полное дерьмо, пить нечего, женщин нет.

— Китайские девки дохнут быстрее кур, — буркнул он себе под нос. — Только в казарму отдашь — и считай, готово. А их рисовая водка…

Он вспомнил присланную старостой байцзю — мутную и вонючую.

— Рыбацкая моча. Полное дерьмо. Староста прислал её добровольно… — Дзюсукэ ухмыльнулся. — Но это не спасло его от судьбы всей его деревни.

Он вдохнул влажный воздух Янцзы. Рекой несла под собой мусор, листья, человеческие тела. День обещал быть таким же бессмысленным, как и предыдущие. Он тяжело вздохнул. Хотелось суши. Хотелось сашими. Хотелось в Японию. Но вместо этого он, боевой лейтенант, стоял посреди китайской глуши, среди пыли, комаров и уродов, которых приходилось сторожить.