Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 83 – Алексей Хренов

Но едва она свернула в узкий проход, её резко прижали к стене. Какой-то подозрительный китаец с узкими глазами и лицом, скрытым под шапкой, наклонился к самому уху и буквально просвистел:

— Вам привет из Харбина… от Пети и Сукамото-сана! Вас ждут. Вы знаете, куда идти.

Прежде чем она успела ахнуть, незнакомец исчез в толпе, растворился, будто его и не было.

Сердце Маши ухнуло вниз и остановилось. Ноги предательски подогнулись, корзина едва не выскользнула из рук. В ушах звенело только одно: «Ну и сука этот мото-сан… ждут они».

Февраль 1938 года. Гостевой дом в пригороде Ханькоу, основное место жительства советских «добровольцев».

Аккордеон стонал, плакал, а Лёха, прикрыв почему-то глаза — наверное, из-за двух дней бесконечной беготни, необычности предстоящего задания и необычайной нежности Маши в последние дни — просто пел.

Пел вовсе не то, что полагалось бы исполнять советскому лётчику на дружеских посиделках, и не то, что могло понравиться комиссару. Он пел так, как хотела его душа.

Пел, совсем не обращая внимания ни на слегка удивлённые лица товарищей, ни на вытянувшуюся морду замполита, ни на задумчивое лицо Маши.

— Вернулся капитан из далека, И он узнал, что джентльмен во фраке,

— Однажды накурившись гашиша, Зарезал девушку из Нагасаки.

Хренов откинулся назад, ухмыльнулся — ухмылка вышла хищная, не весёлая — и посмотрел на замполита так, будто тот сам не выдержал экзамена.

— А что вы хотите, товарищ замполит? — Лёха прищурился, зыркнул исподлобья и вдруг выдал так, что Рытов даже моргать перестал. — Двуличные суки. В глаза будут улыбаться, а за спиной делать полное дерьмо. Давить их, козлов, надо! Давить!

Слова прозвучали резко, с нажимом, словно он гвозди вбивал. И всё — как не бывало у комиссара заготовленных нотаций, как не выстраивались в голове длинные тирады про классовую сознательность и партийную линию. Всё рассыпалось. Рытов открыл рот, но в горле только пересохло.

Надо сказать, коллектив советских лётчиков принял Машу настороженно. Как же — дочь белоэмигрантов. Мало ли что и как. Но увидели они просто нормальную девушку, совсем не похожую на штампы «Правды», не пытавшуюся их чему-то учить. И постепенно перестали шарахаться, стали общаться ровно, пусть и без лишних разговоров.

Маша сидела чуть в стороне, подперев щёку рукой, и смотрела на Лёху так, будто никого вокруг больше не существовало. В её взгляде жила тихая, неожиданная любовь. В голове мелькнула мысль: да ведь он и есть капитан, настоящий капитан, и он любит её. Пусть она не из Нагасаки, а из Харбина — какая, к чёрту, разница.

Она вдруг зло и твёрдо подумала: пошли они все в жопу, эти японские козлы. Пусть лучше убьют её, чем заставят предать его.

Февраль 1938 года. Аэродром Ханькоу, основная авиабаза советских «добровольцев».

На закате аэродром дышал усталостью. Один за другим смолкали моторы, механики катили тяжёлые бочки с бензином, а по полосе тянулись длинные тени, будто само пространство становилось темнее.

Лёха сидел на ящике у ангара, прикуривал привезённые из Союза «Герцеговину Флор» и украдкой косился на своего стрелка-радиста. Валентин Андреевич выбирался из-под какого-то мотора, вытирал руки чёрной от масла тряпкой и привычным движением доставал пакет с махоркой.