Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 81 – Алексей Хренов

Тридцатилетний Рытов слегка удивился таком переводу разговора, но улыбнулся, поправил ремень и с ностальгией ответил:

— Да сразу после школы крестьянской молодёжи, лет в восемнадцать. Я и пошёл по политической линии.

Лёха кивнул, как будто всё это его очень заинтересовало, и через секунду выдал с самым честным видом:

— А в пять лет вы как? Революционно писали мелом слово «Х**Й» на заборе местного лавочника? И по-марксистски рогаткой стекла били поганому угнетателю пролетариев?

От такой аргументации комиссар сбился, дёрнулся, подавился заготовленными словами. На миг даже показалось, что хотел спросить — откуда этот голодранец вообще знает про его прошлое? Нет, слово-то он, конечно, писал, и рогатку в руках держал уверенно, но о революционном марксизме и его «тернистых путях» тогда не подозревал даже в самых страшных снах. Особенно, когда лежал в сарае кверху только что выпоротой отцовской рукой задницей, размазывая по чумазым щекам слёзы и сопли, — вот тогда уж точно не думал про «борьбу пролетариата».

Лёха, видя такую заминку, только ухмыльнулся.

— Вот, товарищ комиссар, — сказал он, нарочно понизив голос и кивая куда-то в сторону госпиталя, — её в пять лет из России вывезли. И никакого «пионерско-комсомольского» детства у неё не было.

— Вот я и выполняю вашу работу. Провожу агитацию за власть трудящихся, вытаскиваю из трясины темноты и неверия!

А про себя наш прохиндей добавил, с тем самым внутренним смешком: «Надо будет не забыть ещё разочек проагитировать барышню — и максимально доходчивым для женщин способом».

Февраль 1938 года. Апартаменты одного советского добровольца, пригороды Ханькоу .

Половое просвещение дворянства шло семимильными шагами и находилось в самом разгаре. Лёха вспомнил обещание, данное Рычагову, поморщился и тяжело вздохнул.

— Маша! Ма-аш-а-а! — голос его прозвучал, как глас вопиющего в пустыне, но неожиданно серьёзно. — Ну ка, сосредоточься на секунду. Кому я говорю!

Он поймал её взгляд — серые глаза, затуманенные от страсти, смотрели на него снизу вверх с какой-то шальной игривостью.

— Мы завтра летим в Шанхай. Запомнила?

— Мы-ым, — утвердительно прозвучал голос брюнетки, будто донёсшийся издалека.

Лёха усмехнулся, погладил её и добавил с привычной нагловатой нежностью:

— Молодец. Тогда давай, не отвлекайся.

И снова всё вокруг ушло на второй план, уступая место их безумной страсти.

Февраль 1938 года. Японский порт Нагасаки.

Японские газеты писали ровно так, как умела построить журналистов их строгая цензура — вязко, безжизненно, будто речь шла о пролитом кофе, а не о катастрофе.

«В порту Нагасаки произошло небольшое возгорание в результате неосторожного курения при погрузке. Пожар немедленно был локализован героическими действиями пожарной команды. Серьёзных последствий инцидент не имел. Работа в порту продолжается в обычном порядке, населению причин для беспокойства нет».

Простое, ясное сообщение, которое можно было читать за завтраком, макая рисовый шарик в соевый соус.

Если бы только не…

Правда, «ущерб минимальный» выглядел так, что на другом берегу бухты людей до сих пор вытаскивали из-под завалов. Портовые краны завалились набок сразу на трёх причалах «Мицубиси», а окна вылетели во всём прибрежном районе. Пароход, куда грузили снаряды для армии, сперва вспыхнул, а потом разошёлся изнутри, словно гигантский барабан, в который ударила молния. Вспышка на миг ослепила весь порт, ударная волна снесла крыши, и над водой поднялся гриб дыма и огня — такой, каким японские дети ещё долго будут украшать свои тетрадки.