Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 16 – Алексей Хренов

Декабрь 1937 года. Кремль , город Москва.

Наденька категорически не удовлетворилась ведомственной гостиницей с облупленным фасадом и звукоизоляцией уровня «количество ваших оргазмов — наше народное достояние». Своими нежными, но уверенными и ловкими руками — с маникюром цвета спелого граната — она взяла под личный контроль вопрос расселения нашего героя в столице Советского Союза.

Лёха, который привык к палаткам, кабинам и узким койкам в комнатах на восемь человек, впервые за долгое время чувствовал себя не в своей тарелке. Он отряхивал снег с новой, тёмно-синей флотской шинели, стоя перед резной дверью московской квартиры её родителей. Шапка его слегка сбилась набок, после азартных поцелуев в подъезде, ремень был затянут до последней дырки, ордена прикручены намертво к груди — гроза всех девушек первопрестольной отчаянно трусил. В душе нашего бесстрашного героя поселилась лёгкая паника.

— Хренов! — строго сказала рыжая московская журналистка. — Кольца же ты привез⁈

— Нуу… я… — промычал что-то невнятное ещё недавно гроза легиона " Кондор".

— Вот! Значит, мы теперь официально! А значит, ты имеешь полное моральное и юридическое право жить в нашей квартире. Все понял?

На входе Наденька решительно втолкнула Лёху внутрь и представила его отцу.

Лёха открыл рот — и завис.

В дверях, в тёплом халате и с насмешливыми глазами, стоял профессор Преображенский. Тот самый. Из неповторимого фильма «Собачьего сердца». Один в один.

— Э-э… А… Шариков где?.. И доктор Бром-м-м-менталь?.. — выдал Лёха, всё ещё находясь в лёгком культурном шоке.

— Шариков?.. — удивлённо переспросил профессор. — А зачем вам наш управдом? И доктор Броменталь… — профессор задумался. — Даже не представляю, о котором из них именно вы интересуетесь…

Выяснилось, что папа Наденьки действительно профессор, только не по пересадке гипофиза, а по болезням лёгких. Застарелым и хроническим. А с учётом того, что добрая половина нынешних наркомов, наркомпродов и наркомвнуделов прошла через царские лагеря и простуженные камеры, профессор Ржевский был в Союзе человеком крайне и исключительно востребованным. Дочь он воспитывал один, и та, ни на грамм не сомневаясь, вила из него канатные веревки. И, как оказалось, не только из него.

Лёха оглядел стены с фотографиями, книжные полки, где тома медицинских журналов соседствовали с Флобером и Фрейдом, и впервые за много месяцев внезапно почувствовал себя дома.

А ночью одна наглая и рыжая бестия прокралась мимо спальни храпящего профессора и ловко оседлав советского лётчика произнесла:

— Давай-ка, проверим, как ты там скучал, в своей Испании!

Декабрь 1937 года. Центральные окружные склады РККА, город Москва.

Проявив некоторую настойчивость, наш иновременный проходимец сумел получить у адъютанта в приёмной приказ о командировке «для выполнения особо важного задания партии и правительства» за подписью самого начальника Политического Управления Красной Армии товарища Смирнова, предписывающий всем службам оказывать поддержку и едва ли не падать ниц перед предъявителем. Произведение искусства бюрократического жанра поражало гербовой печатью и такими формулировками, что даже самые закоренелые скептики должны были бы развернуться строем и идти в услужение подателю.