Онлайн книга «Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1»
|
Потом, будто сам себя подловив на лишней откровенности, Лёха внутренне содрогнулся и произнес: — Душа моя, давай, доедем до ЗАГСа и оформим отношения, пока я не улетел? Делать предложения Лёха не умел ни в этой, ни в будущей жизни… Надежда машнула рыжей чёлкой, посмотрела на него спокойно, но так, что он тут же понял — всё пошло не так… Северный пушной зверёк подкрался… — Лёшик, — сказала она, мягко, но без сантиментов, — я тебя очень люблю. И, наверное, даже приеду посмотреть на твой этот Владивосток. Но замуж за тебя, как ты выразился, доехав до ЗАГСа, выходить пока не буду. Она сделала паузу, будто давая ему время всё осознать, а потом добавила уже веселей: — Ты там давай, геройствуй, как следует и возвращайся обратно. Заодно и попереживаешь немного. Тебе полезно. Вдруг меня тут уведут! И улыбнулась так, что Лёха понял — вот уж что-что, а переживания ему обеспечены. Декабрь 1937 года. Центральный аэродром имени М. В. Фрунзе, Ходынское поле, город Москва. Ранним зимним утром января, двоюродный брат бомбардировщика СБ, перелицованный в ныне гражданский ПС-40, начал разбег не торопясь, по-зимнему вальяжно, подпрыгивая на кочках не слишком ровно укатанного снега и изрядно пихая нашего героя в пятую точку. Потом нехотя оторвался от полосы, как-то забавно подтянул лыжи — точно гусь, прижавший лапы к пузу в полёте — и, слегка развернувшись, пошёл в набор высоты, держа курс на восток. В своём алюминиевом нутре он увозил из сверкающей Москвы морского лётчика, капитана Лёху Хренова. Облачённый в меховой лётный комбинезон, тот устроился на месте бывшей стрелковой точки, теперь превращённой в малюсенькую кабину с присобаченным железным сиденьем. Соорудив из мешков с тиражом газеты «Правда» импровизированную лежанку, Лёха искренне порадовался, что сидеть задом наперёд не придётся. Алибабаевич бы умер от зависти, усмехнулся он, развалившись на главном печатном издании Союза и невольно вспомнив хвостовую установку своей старой СБшки. Получив снаряд под задни… в фюзеляж от испанского крейсера, маленький туркменский воин буквально держался зубами за пулемёт весь полет, чтобы не вылететь в разверзшуюся под ним бездну. Позавчера, дотелепавшись из центра Москвы — с Кропоткинской улицы, прежней и будущей Остоженки до Ходынского аэродрома — на перекладных: сперва трамваем № 15 до Белорусского вокзала, потом пересадкой на № 23, что бодро тащился до самой Ходынки, — он успел изрядно намотать кругов по совсем немаленькой территории лётного поля. Снег хрустел под унтами, ветер находил любую щель в меховом комбинезоне и, как опытный чекист, добирался до самых костей. Оказалось, его борт, словно дальнего и стеснительного родственника, сослали в самый край аэродрома — туда, где между ангарами местной авиации и старым сараем ютился экспериментальный цех, окружённый занесёнными снегом кучками разобранных на запчасти самолётов, которые, невесть как дожившие до зимы, превратились в причудливых крылатых зверей. До командного пункта аэродрома было, как до Луны, вокруг в тесноте соседствовали опытные машины ЦАГИ, несколько потрёпанных учебных У-2 и даже почтовый «Сталь-2», который уже больше напоминал заснеженный памятник самому себе. Больших изменений по сравнению со своим старым СБ Лёха не заметил. Вооружение сняли, вместо передних пулемётов в носовой части соорудили здоровенный и не прозрачный люк — видимо, для удобства работы штурмана, который теперь высовывался справа или слева. На мотогондолах красовались трёхлопастные винты изменяемого шага — свеженькие, ещё блестевшие от заводской краски. В кабине же, при ближайшем рассмотрении, обнаружилась новая, непривычная для руки ручка. Лёха коснулся её, усмехнулся и пробормотал себе под нос: |