Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 107 – Алексей Хренов

— Нам не жалко! Всё для Победы! — уверенно заявил Лёха и подписал, как умел.

Подписал красиво — двумя знаками, которые, если верить словарю, означали «весёлая смерть». А если верить фонетике — звучали как «Лёша».

Морозов тем временем страдал по пулемёту. Его душа требовала прикоснуться к рукоятке ШКАСа, словно у музыканта к инструменту. Когда баржа качнулась, он исчез в своей башенке — и не зря.

Над рекой раздался низкий гул. Три самолёта с торчащими шасси и красными кругами на крыльях шли вдоль течения, тяжело гудя и распространяя страх и беспокойство вокруг. Один из них вдруг оторвался от строя, развернулся и пошёл в пикирование — прямо на буксир.

— Ложись! — заорал по-русски Лёха, а потом в отчаянии добавил шёпотом: — Бл**ть… как это по-китайски то?.. Уо дао! Что ли…

Но китайцы не стали ждать перевода. Провожающие, местный староста, мальчишка-полиглот, женская часть китайского общежития — вся толпа одновременно побледнела и мгновенно растворилась в камышах. Так быстро, что если бы кто сказал «фас», в камышах не нашлось бы даже запаха для взятия следа.

А японец, видимо, решил, что поразит цель с одного захода. Но не учёл одного — что русская душа даже с похмелья всё равно умеет поломать и разбить что угодно. Особенно какие то безаказано летающие изделия страны восходящего солнца!

Когда его самолёт выровнялся над рекой, из башенки СБшки, стоящей на барже, хрипло, со всхлипом, но с убийственной решимостью, ударил ШКАС. Очередь была длинной, словно Морозов решил выговорить все обиды со своего рождения.

Японец налетел на струю трассеров, дёрнулся, будто обжёгся, потом задрал нос, завалился набок и с каким-то почти человеческим отчаянием кувыркнулся вниз, в сторону воды.

Через мгновение над Янцзы взметнулся короткий столбик пара, шикарный всплеск, и всё стихло. Только на воде медленно расползалось маслянистое пятно, а из камышей, один за другим, начали материализоваться китайцы — настороженные, как утки после выстрела.

— Вот, — сказал Лёха, не без гордости поправляя комбинезон, — культурный обмен удался. Мы им рисовую водку — они нам цель для пристрелки.

И только Морозов, высовываясь из башенки, хрипло сказал:

— Надо было пораньше начать. А то теперь башка зверски гудит и нифига не слышно!

Март 1938 года. Поля под Писянем.

В минуту вынужденного безделья, когда сапоги, казалось, сами маршируют по дороге, давно превратившейся в сухую ленту пыли, а солнце уже не греет, а воспитывает за вчерашнее, Лёха шёл впереди короткой колонны советских лётчиков. За спиной ровно топал штурман Саша Хватов, а чуть дальше, немного отстав, брёл гроза японских стервятников — товарищ стрелок Морозов.

Перед этим все трое отказались от предложенных китайцами осликов (а зря!) — без седёл, но искренне рекомендованных как средство передвижения до ближайшего города. Им также объяснили, что баржа может добираться до Ханькоу неделю… а может и две. Тут, как сказал бы фаталист, пути мироздания неисповедимы.

Китайский сопровождающий радостно напевал какие-то песенки, ловко сидя на ушастом, а советские герои занимались оздоровительной физкультурой — тренировали выносливость. Проще говоря, маршировали пешком.

— Саша, — сказал Лёха, не оборачиваясь, — а ты ведь тоже залётчик в нашей компании?