Книга Иероглиф судьбы или нежная попа Комсомолки. Часть 1, страница 104 – Алексей Хренов

Пост номер один доложил о тишине и благополучии, пост номер два — о ровном храпе, связисты внесли в журнал запись о том, что меры приняты и пример показан.

К вечеру ветер сменился, дым ушёл к китайцам. Командиры проснулись и с удивлением снова осмотрели своё спящее воинство.

Март 1938 года. Поля под Писянем.

Лёха всегда подозревал, что международный язык общения состоит из трёх вещей — улыбки, жестов и печати побольше. Или пистолета, если печать попалась недостаточно большая. Китайцы вокруг не выглядели враждебными, на крыльях красовались знакомые им звёзды, и это делало мир дружелюбнее любой абсолютно правильной грамматики. Он спросил по-местному как умел:

— Джапан ю? Или мэй ю? (Японцы есть или нет?)

На первые вопросы Лёхи поднялся такой крик и гам, будто на ярмарке продешевили с рисом. Каждый старался ответить сразу, дети подпрыгивали, старики размахивали руками. Лёха рявкнул, ткнул пальцем в самого прилично одетого мужика и сказал, что говорить будет он один. Толпа присела и затихла.

— Мэй ю! — ответил делегат связи и отрицательно покачал головой.

«Сцуко, слышал бы меня сейчас Алибабевич, он бы точно сказал, камандира, твоя башка совсем тупой, такой дурной китайский язык говорить», — подумал Лёха и улыбнулся шире, чтобы грамматика не мешала делу.

Он подошёл ближе к делегату и ткнул пальцем в синюю нашивку на своём комбинезоне. Нашивка обещала помощь тем, кто её предъявит, и обещание подкрепляла печатью такой величины, что она точно могла бы заверить как минимум капитуляцию Японии.

— Кан кан, хао пяо!, (смотри, хороший билет) Банг-манг… йау! йау! (помогать! Надо! Надо!) — выдал свои знания наш полиглот.

Китайцы разом «ой-ой»-кнули, как будто кто-то скрыл от них важную, но приятную тайну, и заулыбались.

Мужик погладил пальцами печать на Лёхином комбезе. Следом за ним Лёху погладило человек тридцать, половину из которых составляли женщины и дети. Затем делегат связи пролепетал что-то, невнятное. Толпа тут же взбухла шёпотом и перебранкой, тётки возбудились и надавали оратору по шее, что-то выкрикивая. У делегата тоже нашлись сторонники, спор разросся, в ход пошли руки и ноги, парочка молодых уже вцепилась друг другу в рукава.

Лёха вытащил пистолет и бабахнул в воздух. Птицы взметнулись из камыша, а толпа синхронно развернулась и бросилась наутёк. На площадке стало тихо, только трава шуршала, возвращая себе достоинство.

— Вот это я понимаю, — произнес штурман, улыбаясь. — Наш командир не ищет трудных путей. Все всё сразу поняли. Только говорить теперь не с кем.

Февраль 1938 года. Апартаменты одного советского добровольца, пригороды Ханькоу .

Маша сидела и думала, чем заняться. Комната, где квартировал Лёха, сияла и блестела — дальше убирать было просто нечего.

— Ну всё, стерильно. Хоть больницу устраивай, — буркнула она и присела на край койки. — И что дальше, Машенька? Съешь второй мандарин или наконец приготовишься к выходу?

Её Лёшенька — иначе про себя она его не называла — улетел на несколько дней, и тишина вокруг стала слишком заметной. Одной шляться по аэродрому было неудобно, советские лётчики смотрели на неё настороженно.

— Да-да, я та самая загадочная русская, которая говорит по-китайски, — сказала она в пустоту. — Расслабьтесь, товарищи, я кусаюсь только в оборонительных целях. Как говорит Лёшенька.