Книга 700 дней капитана Хренова. Бонжур, Франция, страница 93 – Алексей Хренов

И тут Лёху наконец осенило, да так, что мысли минутной давности потеряли всякое уважение. Немцы бомбили вовсе не аэродром. За Сюиппом, на северо-востоке, всего в каких-нибудь трёх-четырёх километрах, начинался огромный артиллерийский полигон — аккуратный, как макет местности прилежного ученика. Круги, линии, директрисы, аккуратно прочерченные в лесу. Война там была условной, опрятной и почти воспитательной. Но сегодня нападающие с истинно немецкой педантичностью заменяли учебные отметки настоящими взрывами, вынося сосредоточенные там артиллерийские батареи, подразделения резерва и тыловые склады с боезапасом и техникой, которые война застала ещё в палатках и на учебных позициях.

Первый «Юнкерс» тяжело выходил из пикирования, будто воздух требовал с него отдельную пошлину за горизонтальный полёт. Автомат выхода сработал штатно, машина вышла в горизонт, и несколько секунд шла прямо и ровно, не слушаясь толком ни рук, ни мыслей. Пилот в этот момент видел мир как через мутное стекло — зрение ещё не вернулось, кровь только-только соглашалась подняться обратно к голове, и самолёт летел почти сам по себе, прямо, тяжело и удивительно беззащитно.

Серое брюхо «Юнкерса» наползало на догоняющий снизу истребитель, и когда метрах на пятидесяти стало видно закопчённое днище, потёки масла у люков и дрожащие от набегающего воздуха закрылки — Лёха зажал на пару секунд гашетку. Эти секунды он знал наизусть. Вместе со спецами завода, он посчитал, что в секунду уходило около десятка снарядов, значит, его шестьдесят — это шесть коротких, весомых фраз, а может получиться и сильно меньше.

Пушка в развале мотора рявкнула глухо и резко. Самолёт заметно вздрогнул, словно кивнул в знак согласия. Трассы мелькнули и ушли вверх, впились в мотор «Юнкерса», и в этот же миг тот перестал быть самолётом. Исчезла форма с торчащими «лапами», исчезло намерение кидаться бомбами — остался лишь тяжёлый кусок металла, который больше не хотел зачем-то и куда-то лететь.

Лёха не стал смотреть, чем всё это закончится. Любопытство в воздухе — роскошь. Он потянул ручку, уводя машину вниз, в правый вираж.

— Роже, давай! — орал в ажиотаже наш герой.

Где-то рядом мелькнул второй «Девуатин», и Лёха на секунду ощутил странную, почти детскую радость.

Внизу всё продолжало гореть и взрываться. Бочки с бензином, склады, изуродованные орудия — свидетели того, что странная война закончилась не громким объявлением, а вот так, между делом, в шесть утра — аккуратным немецким приветом.

Май 1940. Аэродром около города Сюипп, эскадрилья «Ла Файет», Франция.

Заваливая свой самолет в вираж, Лёха почему то вспомнил ту самую новенькую официантку с аэродрома и порадовался, что «Юнкерсы» сегодня крошили полигон, а скромная авиационная столовая осталась вне их прицельного внимания.

Конечно, тогда новенькая пришла посмотреть на звёзды, и они действительно любовались ими чуть ли не всю ночь. Правда небо оказалось затянуто тучами, было темно и не видно было ровным счётом ничего, но это обстоятельство никого не смутило. Ночь оказалась занятной и без небесных тел.

Она поцеловала его — неожиданно, будто между делом, и этим сразу нарушила весь прежний порядок вещей. Потом они кое-как устроились под простынями и одеялами.

Её трясло так, что он просто обнимал её, ничего не делая, пока эта дрожь не перестала быть нервной и не сменилась чем-то иным — настойчивым, живым и удивительно приятным.