Книга Холод на пепелище, страница 197 – Dee Wild

Затем я хлопнула по кнопке откачки воздуха, накинула на плечо рюкзак с артефактом и стала ждать.

— Лиза, ты куда это? — сквозь умиротворяющую музыку спросил дядя Ваня. Его голос был помехой в новом, чистом мире звуков.

— Прогуляюсь, — буркнула я и вышла через открывшийся шлюз под вечные туманности, мерцающие в недостижимой вышине. Вышла через шлюз между мирами. Вышла из мира лжи в мир правды.

Я поднялась на берег и пошла вдоль него вперёд, к холмистой гряде. А впереди из-за тёмной линии горизонта, оттеняя неровные изгибы пригорков, в небо вздымались исполинские гибкие стебли, почти достигая далёких каменных глыб, плывущих по небу, словно облака. Стебли, гипнотизирующие мерными покачиваниями, снизу подсвечивало синеватое свечение. Они были чудовищно прекрасны – и абсолютно безразличны. Низкий гул шёл оттуда, издалека, не сравнимый ни с чем – и я ускорила шаг. Нужно было взобраться на пригорок и посмотреть, что это там такое. Не из любопытства, а из потребности. Увидеть нечто настоящее перед тем, как всё кончится.

— Ничего себе, — донёсся выдох из динамика – старик смотрел через камеру, и его удивление было последним вторжением чужого восприятия в моё.

Вода справа, которую я приняла за озеро, вильнула вбок, за каменистый выступ, и за ним показалась ровная оранжево-изумрудная полоса, но я не отрывала глаз от стеблей, которые постепенно становились всё прозрачнее. Мне казалось, если я отведу взгляд, они тут же пропадут. Как всё настоящее в моей жизни.

— Куда ты собралась? У тебя воздуха…

— Просто заткнись, — попросила я, ускоряя шаг.

Нет, это была не просьба. Это был приказ, отданный самому миру – прекратить шум.

— Ты чего это? — опешил он. — Ты… раньше со мной никогда так не разговаривала.

В его голосе была растерянность. Его программа не предусматривала такого сбоя. Образец не должен был уходить сам.

Вьющиеся исполинские конструкции таяли за облаком дымки над водой, а я преодолевала подъём. Последние метры по крутому склону я взбиралась на четвереньках, как животное, и это было честнее, чем любая человеческая поза. И когда я достигла гряды, один из стеблей осторожно коснулся проплывавшего над ним камня, окутал его полукольцом и медленно двинулся вниз, к ровной медно-зеленоватой линии, расчертившей надвое мир впереди. Это была не жизнь в нашем понимании. Это был процесс – чистый, лишённый драмы, цели или смысла. Просто движение материи.

— Я просто попросила тебя помолчать, — раздражённо сказала я старику, и раздражение было последней вспышкой человеческого во мне, пеплом от сгоревших чувств. — Ты спросишь – почему? Потому что я устала!

— От чего?

— От вас всех! Я сыта вами всеми по горло, — призналась я – скорее даже самой себе, высказывая диагноз: «отравление человеческим». — Только сейчас я поняла, как же мне хотелось отдохнуть от ваших голосов. От слов, от лжи. От историй, которые вы рассказывали друг другу и мне, чтобы скрыть пустоту.

— И ты опять бежишь? — скрипнул старик. — Убегала всю жизнь от всех и вся, а теперь вот от меня?

Он пытался загнать меня в старую парадигму. «Беглец». «Жертва». Ещё одна удобная для него категория.

— Я больше не бегу. Я ухожу. Бегство предполагает, что за тобой гонятся, а за мной гнаться некому. Вы все остались там, в своём мирке полуправд и контрактов. Я просто вышла за его пределы.