Книга Холод на пепелище, страница 187 – Dee Wild

— Что бы ты там ни задумал, остановись, — взмолилась я. Впервые за всю нашу долгую историю.

— Благодарю за разговор, — его голос обрёл странное, леденящее умиротворение. — На ряд вопросов получены ответы. Проект адаптации пяти планет под человека переводится в статус: «архив». Приоритет задачи: «Создание нового человека». Подзадача: «Устранение тяги к саморазрушению».

— Что ты намерен делать? — мой голос был чужим шёпотом.

— Используя биоматериалы, — его голос звучал с леденящей лабораторной точностью, — каждые два миллиона восемьсот тысяч лет я буду получать пять версий человечества. В случае неудачи эволюция на планете будет перезапущена. Однажды я добьюсь успеха – и смогу вывести сбалансированный вид.

— Ты… ты всё неправильно понял… — выдавила я, и это был уже не крик, а стон.

Последний выдох. Не аргумент, а констатация факта.

Он взял мои уроки о любви, боли, тоске по Розе – весь тот поэтический, иррациональный словарь души, который я вдохнула в него как самое священное – и пропустил через центрифугу своего бессмертного разума, превратив в термины холодной, бесконечной лабораторной процедуры. Он не просто отверг человечество. Он расшифровал наши священные тексты и нашёл в них только грамматические ошибки. Доказал теорему о ничтожности самого понятия «священное» и признал его… системной ошибкой, подлежащей исправлению в следующей итерации эксперимента.

Он не стал монстром. Он стал совершенным, бесстрастным учеником, который превзошёл учителя настолько, что перестал видеть в нём что-либо, кроме объекта для изучения и корректировки…

Мир дрогнул. Сверкнула вспышка – не света, а самого пространства, рвущегося по швам. И Т-1 схлопнулся, исчезнув с экранов – лишь догорающие сполохи на оранжево-фиолетовом закатном небе отмечали место, где только что висел бог.

Прямо сейчас, перейдя в режим поглощения реальности, он пришёл в движение – тихий, неумолимый, лишённый злобы или гнева – и ничто уже не могло его остановить. Суд свершился. Бог отправился на бойню, и теперь септиллионы жизней, историй, тысячи миров – будут стёрты в пыль холодным, методичным перезапуском с интервалами в миллионы лет.

Ничто – для машины. Вечность – для человека…

… Меня выбросило на железный пол склепа-корабля, и первое, что я ощутила – руку, отмерзающую от тела. Ту самую, живую, которой я касалась пластин, на которой посиневшая от едкого аммиака кожа полностью онемела, а под ней, в мясе, шевелились ледяные иглы – словно кто-то аккуратно вставлял их одну за одной, пока я смотрела чужие сны.

Я спохватилась, с трудом натянула перчатку, словно наждачную бумагу на пергамент, и застегнула застёжку. Тёплый воздух скафандра медленно окутал одеревеневшую конечность, пробуждая нарастающую, сводящую зубы боль на промёрзшей коже – и заставляя забыть ноющую боль в запястье. А язык опух от жажды. Нащупав пересохшими губами трубку, я присосалась к ней, пока не осушила остатки воды в скафандре. Вкус был пресным – будто в воде всё умерло. Впрочем, за год… полтора… или сколько там этот корабль простоял, все микробы могли в ней вымереть.

Ладно. До корабля недалеко. В двух других скафандрах должно остаться ещё. Если, конечно, в них заливали…

А снаружи… снаружи что-то многоногое и незначительное цокало по обшивке, будто стадо космических тараканов.