Книга Деревенский целитель, страница 39 – Людмила Семенова

Теперь нельзя было медлить, и Эйнар принялся собирать в склянку кровь, вытекающую из ран Томми. Тот находился в сознании, но уже не кричал, а скулил или хрипел, беспомощно наблюдая за своим недавним избавителем. Из крови, смешанной с розовым маслом, Эйнар сделал дорожку от костра к опушке леса и той дороге, которая привела сюда их с Томми. Затем он осмотрел лицо и тело дурачка, совсем как в былые целительские времена, но не затем, чтобы спасти его. Продлить Томми жизнь требовалось лишь до появления брата, и Эйнар дал ему пожевать травы для поддержания сил.

С трудом проглотив сухое едкое месиво, Томми едва не извергнул его обратно, но Эйнар успел запрокинуть его голову и сжать челюсти. Когда целитель выпустил парня, тот с трудом пробормотал:

— За что ты так со мной?

— А ты напряги память, — усмехнулся Эйнар, — если, конечно, она у тебя есть. Неужто ты за последнее время никому не делал гадостей?

— Что? — спросил Томми еле слышно, и в его рыбьих глазах мелькнул отблеск разума.

— Вспомнил девчонку, да? — крикнул Эйнар, не сдержавшись, и ударил Томми между ног так, что тот скорчился и завизжал пуще прежнего. — То-то же! Думал, все на мази и никто не явится по ваши души? Хотя ты-то вообще не умеешь думать, а только ныть и трястись от страха! Так продолжай, лес именно того и ждет!

Двойник Майре приблизился к ним, не касаясь ногами травы, и невозмутимо всмотрелся в скулящего Томми. Обольстительный девичий рот приоткрылся, обнажив острые белые зубы, и она умиротворенно вздохнула. Томми узнал ее, теперь Эйнар в этом не сомневался, и страх дурачка разлился по лесу невидимой волной, из которой жадно лакала изголодавшаяся нежить. Земля, питаясь его кровью, набухала, краснела подобно раскаленному углю и вибрировала, воздух полнился напряжением, деревья тянули к жертве свои сухие искореженные ветви. И чем больше мертвый лес насыщался, тем сильнее желал новой добычи.

Берта, старшая дочь господина Петтери, лежала на куче соломы, в самом дальнем загоне конюшни, и стонала сквозь зубы под тяжелым телом Тойво. Ее нарядное платье было расстегнуто, измято, в каштановых кудрях застряли соломинки и всякий мусор. Сам конюх соизволил только развязать пояс штанов и теперь орудовал между ее бедер грубо и резко, время от времени тиская обнаженную грудь. Иных ласк он не знал, но опыт подсказывал, что именно такие белоручки больше всего ценят жесткую силу. В свете керосинового фонаря Тойво видел ее помутневшие глаза, чем-то похожие на лошадиные. Когда стоны Берты становились слишком громкими, он хлопал ее по ноге, и девушка умолкала. Хотя Тойво не стоило бояться, что их услышат: происходящее не было тайной для его хозяина, и тот даже одобрял, что дочь с юности привыкает к мужской власти. А что думала по этому поводу хозяйка, никого не волновало.

Самой Берте поначалу это не слишком нравилось, но она смогла привыкнуть и порой даже испытывала наслаждение в объятиях слуги, сжимала ногами его талию и отчаянно царапала плечи. Он не был с ней слишком жесток, а отсутствие нежности и заботы подстегивало первобытные инстинкты, подавляемые материнскими заветами, школой и церковью. Так или иначе, ее отец рассуждал, что бабам сызмальства надо указывать на их место, и родная дочь не была исключением. По крайней мере господин Петтери считал себя честнее многих господ, которые берегли целомудрие дочерей как хрустальную вазу, а сами зажимали по углам их ровесниц-служанок, обращаясь с девчонками хуже, чем со скотиной. Ничего, вот Берта свыкнется и потом будет толковой и терпеливой женой, а любой зять в Хильте примирится с ее прошлым ради такого родства.