Книга Дядюшка Эбнер, мастер отгадывания загадок, страница 26 – Мелвилл Дэвиссон Пост

— Да, бросит, но не потому, что он тебе пообещал.

Дядя Эбнер подошел к моему отцу, взял его за руку и отвел в сторону.

— Руфус, – сказал он, – я кое-что узнал. Твоя расписка действительна.

— Конечно, действительна, – ответил отец, – она же написана рукой Блэкфорда.

— Что ж, он не сможет воскреснуть и опровергнуть это, а я не буду свидетельствовать вместо него.

— Что ты имеешь в виду, Эбнер? – спросил отец. – Ты недавно говорил, что Блэкфорд не писал то письмо, а теперь утверждаешь, что расписка действительна.

— Я имею в виду, что когда тот, кто имеет право на долг, получает оплату, этого достаточно.

И дядя Эбнер растворился в толпе, высоко подняв голову и сцепив пальцы за широкой спиной.

Когда тем вечером окружная ярмарка закрылась, по округе разошлось множество сплетен и домыслов, касающихся смерти Блэкфорда. Доморощенные юристы в толпе, возвращающейся по домам, разглагольствовали о «законе Джефферсона о наследстве» и о том, что имущество Блэкфорда перейдет государству, поскольку у того не осталось ближайших родственников. Им возражали, что земли и скот глухонемого пойдут на оплату долгов, после чего останется разве что доллар-другой на гроб. Как водится, это не заставило знатоков законов замолчать; они уверенно утверждали, что закон Джефферсона применят, поскольку для того есть все предпосылки. «Пророки» собрали вокруг своих повозок много слушателей и даже объявили, когда именно их предсказания сбудутся.

Наступил вечер, ярмарка почти опустела. Те, кто жили неподалеку, увели свой скот, бросив пустые загоны и прилавки. Но мой отец, всегда пригонявший на такие ярмарки стадо элитного скота, приказал нам остаться до утра. Путь домой был слишком долгим, а дороги забиты повозками. Отец относился к своему скоту, как к священным египетским быкам, и не хотел, чтобы его животных теснили колеса повозок и на них наезжали орущие пьяницы.

Наступила ночь. Луны не было, но тьма не окутала землю благодаря ясному небу, усеянному звездами, как засеянное поле – зернами. Сперва я хотел улечься в стойле для скота, на охапках клеверного сена, укрывшись домотканым одеялом, но передумал. Достигнув определенного возраста, мальчик больше всего любит рыскать, подобно койоту, там, где разбила лагерь толпа. Кроме того, мне хотелось узнать, что сталось со старым лицедеем, и вскоре я это выяснил.

Его фургон с закрытой дверью стоял на краю площадки, среди деревьев у реки, а его привязанная к колесу лошадь тыкалась мордой в охапку сена. Звездный свет просачивался сквозь верхушки деревьев, из-за него на землю ложились тени, а одна сторона фургона погрузилась в полную темноту.

Я спустился к опушке и присел там на корточки. Наконец я услышал шаги и увидел, как мой дядя Эбнер направился к фургону. У него по-прежнему был задумчивый вид, как тогда, в толпе: он заложил руки за спину и наклонил голову, как будто обдумывал какую-то головоломку. Вот он поднялся по ступенькам, постучал кулаком в дверь и, когда изнутри отозвались, вошел.

Меня одолевало любопытство, и я подбежал к темной стенке фургона. Тут мне повезло: позолоченная филенка треснула от какого-то толчка на дороге, и, забравшись на колесо, я смог заглянуть в щель.

Старик сидел за висящим на петлях откидным столом, рядом на полу лежали его связанные бечевкой ножи. На столе горела свеча и лежало несколько пачек старых писем. Девушка спала на койке в конце фургона.