Книга Развод без правил, страница 94 – Вера Главная

— Осторожно... — прохрипел он.

— Я буду нежной, — пообещала, поднимая взгляд. — Ты будешь лежать. А я буду... Любить тебя.

Эта ночь не походила на пошлые романы. В ней было много боли — физической для него, душевной для меня. Но в ней сквозила такая пронзительная, обнаженная искренность, от которой хотелось плакать.

Когда он вошел в меня, я не чувствовала себя побежденной. Я чувствовала себя наполненной. Целой. Словно недостающий фрагмент картины встал на место с громким щелчком.

Его руки на моем теле больше не казались кандалами. Его шепот, срывающийся на стон, звучал лучшей музыкой, чем любой джаз. Я растворялась в нем, теряла границы своего «я», и, к своему ужасу и восторгу, понимала: мне это нравится.

Мне нравится быть слабой рядом с ним. Мне нравится не принимать решений. Мне нравится просто быть женщиной, которую хочет этот невероятный, жестокий и нежный мужчина.

Под утро, когда небо за окном начало сереть, я лежала у него на плече, слушая его дыхание. Он спал, тяжело и глубоко, рука собственнически лежала на моем бедре даже во сне. Я смотрела на его профиль — резкий, волевой, смягченный сном — и понимала, что проиграла суд. Окончательно и бесповоротно.

Я влюбилась. Не как разумная женщина в тридцать лет, а как девчонка. До одури. До потери пульса. Я любила его шрамы, его диктаторские замашки, его запах, его способность убить за меня и умереть за меня.

Глинский предлагал мне свободу. Виктор предложил мне себя. И оказалось, что свобода — это пустышка. Холодный сквозняк в пустой квартире. А здесь, под этой тяжелой рукой, в этом доме-крепости, я впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему свободной. Свободной от страха. Свободной от одиночества.

Я осторожно поцеловала его в плечо. Он не проснулся, только крепче прижал меня к себе. И я закрыла глаза, проваливаясь в сон с улыбкой на губах. Завтра будет новый день. Будут новые битвы, суды, работа в его империи, война с Антониной. Но это будет завтра. А сейчас я дома. И я счастлива.

Счастье — понятие юридически ничтожное. Его нельзя пришить к делу, нельзя заверить у нотариуса, и, как выяснилось, у него нет срока исковой давности.

Оно испарилось ровно через три месяца, оставив после себя лишь горький привкус желчи и унитаз, который стал моим единственным собеседником в шесть утра. Меня вывернуло наизнанку с такой силой, будто организм пытался исторгнуть из себя не завтрак, а саму душу.

Беременна.

Это слово пульсировало в висках набатом, заглушая шум воды. Я сидела на холодном кафеле ванной комнаты, сжимая в руке пластиковую палочку с двумя ярко-красными полосками.

Тест выдал не просто положительный результат. Он стал обвинительным приговором моей наивности.

Восемь недель.

Врач в частной клинике, куда я помчалась, едва уняв дрожь в руках, подтвердила срок с равнодушной улыбкой. Восемь недель. Математика не сходилась. Дебет с кредитом не плясал.

Я пила таблетки. Пила их с педантичностью маньяка, по будильнику, не пропуская ни дня. В этом заключалась моя единственная линия обороны, мой последний бастион контроля над собственным телом в этом доме, где даже температура воздуха регулировалась с планшета Виктора.

Внезапная догадка прошила мозг раскаленной иглой. Я вспомнила его взгляд. Тот самый, которым он провожал каждое мое утреннее действие. Как он заботливо подавал мне стакан воды и блистер. Как улыбался, когда я глотала крошечную пилюлю.