Книга Встречное пари, страница 111 – Татьяна Никольская

— Нет времени, — сухо отвечает врач. — Каждая минута на счету. У нас хорошая команда.

Сашу привозят на каталке. Он лежит, его глаза огромные, испуганные. Левая рука неподвижна, как чужая. Он смотрит на меня и пытается улыбнуться. У него не получается.

— Мама…, — говорит с трудом.

Я наклоняюсь, целую его в лоб. Голос должен быть спокойным. Твёрдым.

— Всё будет хорошо, сынок. Доктора сейчас помогут. Ты сильный.

Я чувствую, как Александр встаёт рядом. Он кладёт руку на поручень кровати, рядом с ногой Саши.

— Саш, — говорит он, и его голос, обычно такой резкий, сейчас низкий, уверенный. — Ты же гонщик. Это просто сложный вираж. Ты справишься. Обещаю.

Саша смотрит на него и едва заметно кивает.

Его увозят. Двери операционной закрываются. Я остаюсь стоять посреди коридора, вцепившись в холодную стену. Всё кончено. Вся игра. Вся месть. Вся моя прежняя жизнь. Есть только этот коридор, эти часы ожидания и тихий мужской силуэт рядом, который просто стоит. Молча.

Она влетает в кабинет как смерч, сметая на своем пути все — мое раздражение, совещание, остатки самодовольства от вчерашней «победы». На ее лице — маска. Но не та, за которой прячется сталь. А та, за которой — пустота и дикий, абсолютный ужас. Глаза не видят меня, не видят комнаты. Они видят только кошмар.

— Машину! Срочно!

Это не голос. Это хрип из перехваченного горла. Всё во мне сжимается в один тугой комок инстинкта. Движения становятся автоматическими. «Всем выйти». Хватаю её за локоть — рука холодная, как лёд, и дрожит мелкой, неконтролируемой дрожью. Тащу за собой. Лифт. Она пытается говорить, выдавливает слова про сына, про голову, про руку. Дыхания нет. Я чувствую её панику кожей, она бьёт в меня током.

Машина. Адрес. Газу. Мир за окном превращается в препятствие, которое нужно уничтожить. Я давлю на газ, врубаюсь в ряды, режу встречку. Гудки, крики, пробки — всё это белый шум. Единственный звук, который имеет значение — её прерывистое дыхание рядом. Звонок от матери. Филатовская. Разворот. Ещё больше газа.

Всё это время в голове стучит одна мысль: ребёнок. Ребёнку плохо. Мозг. Отнялась рука. Чёрт. Чёрт! Я вижу не её сына. Я вижу Алису. Вижу её испуганные глаза, если бы с ней случилось такое. И от этой картинки холодеет всё внутри. Это другой уровень страха. Примитивный, животный.

Больница. Удушающий запах антисептика и отчаяния. Её мать — маленькая, смятая женщина, вся в слезах. Она мечется между нами, как раненная птица между двух стекол.

— Позвони его отцу, — говорю я Марии тихо. Она смотрит на меня непонимающими глазами, но послушно набирает номер. Я слышу только её часть разговора. Вижу, как её лицо, и без того белое, становится абсолютно пепельным.

— «Как только освобожусь», — глухо говорит она, опуская телефон. В её голосе не обида. Пустота. Констатация полного, окончательного краха всего, что было до этого момента.

Ярость. Чистая, белая, беспощадная ярость подкатывает к горлу. Хочется найти этого ублюдка и размазать его по стенке. Его сын в нейрохирургии, а у него дела. «Как только освобожусь». Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Не сейчас. Сейчас не время.

Потом — кабинет врача. Эти чёрно-белые снимки с чудовищным тёмным пятном. Субдуральная гематома. Слова, от которых стынет кровь. Она подписывает бумаги. Рука не дрожит. Она уже где-то там, за гранью. Я читаю текст через её плечо. Риски. Летальный исход. Меня тошнит.