Книга Пташка Барса, страница 232 – Ая Кучер

Барс

Как только время изоляции заканчивается – я сразу оказываюсь в комнате для встреч.

Ебаная одиночка.

Одиночка – это не наказание. Это пытка. Когда не с кем базарить, не на кого смотреть, не за кем следить.

Когда ты один со своей башкой, которая гудит, раскаляется, плавится.

Сколько я там отсидел? Не ебу. Дни слились в серую, бесконечную ленту.

Во мне всё кипело. Как расплавленный металл, который прорывает корку, выплёскивается наружу, сжигает всё нахуй.

Я чувствовал, как ярость плавит кости, как она течёт по венам вместо крови.

Ярость проникла в нутро. Въелась. Вросла. Стала частью меня. Не отделить. Не вырезать. Не выжечь.

И я ни капли не жалею о том, что сделал с Гером. Ни капли, блядь.

Этот ублюдок заслужил. Каждый удар. Эта падла заслужила сдохнуть. А я его даже не добил.

Похуй на то, что в итоге с ним будет. Похуй на то, сколько бабок потребовалось, чтобы сразу организовать встречу.

Мне вообще на всё плевать, кроме одного.

Пташка будет здесь. Скоро. Зуд внутри утихает.

Скучал. Пиздец как скучал.

Это слово не для меня. Не для таких, как я. Я не скучаю. Я беру, имею, владею.

Но эти дни я отчётливо прочувствовал отсутствие девчонки.

В помещение заходит Булат. И дверь за ним захлопывается.

Один. Без неё.

— Свали, – рычу я. – Потом побазарим. Сейчас…

— Сейчас здесь только я, – обрывает Булат. – Пташка твоя не прилетела.

Не приехала?

Я, блядь, эти ебаные дни изоляции отсчитывал, чтобы с ней увидеться. А она не приехала.

— Не захотела? – гнев звенит в моём голосе. – С каких пор тебя это останавливало? Забыл, как в машину людей заталкивать?

Я встаю. Стул отлетает назад, врезается в стену.

В одиночке не было возможности сбросить напряжение. Выплеснуть ядовитую энергию, зудящую в костях.

Теперь она кипит ещё сильнее. Рвётся наружу. Требует крови и расправы.

Требует успокоения.

— Нет, – спокойно возражает Булат. – Не забыл.

Булат возится с часами. С грёбаными часами. Пока я стою здесь, на грани, готовый разнести всё к хуям, он поправляет часы.

Безмятежный. Спокойный. Как будто мы обсуждаем погоду, а не то, что она не приехала. Не захотела. Не смогла. Или…

Гнев мечется внутри, бьётся о черепную коробку, которая сейчас, кажется, лопнет, разлетится на осколки.

Мышцы напряжены, как стальные канаты, которые вот-вот лопнут. Всё гудит внутри.

— Так хули она не здесь? – рявкаю я, срываюсь. – Какого хера?

Слова вылетают резко, жёстко, как удары, и в них уже нет ни контроля, ни расчёта.

Только сырая, оголённая злость, которая за эти дни в одиночке не просто накопилась, а проросла во мне, пустила корни, обвила кости.

— Знаешь ли, это сложное занятие, – Булат опускается на стул.

— Заехать в мою хату и забрать девчонку – сложно?

— Нет. Заехать – вообще просто. А вот забрать оттуда девчонку, которой там нет, очень проблематично.

— Как это, блядь, нет?

Кровь в висках начинает биться так, что гул перекрывает звук голоса брата.

Рвёт. Всё рвёт. Мышцы, сухожилия, кожу. Я чувствую, как ярость прорывается наружу.

— Вот так, – спокойно отзывается Булат. – Её там нет. Ни в твоей хате, ни на её старой квартире. Ни где-либо ещё. Эвелина уехала.

— И ты её не отследил? – рычу я, и перед глазами – красные пятна.

Они пульсируют, расширяются, закрывают свет. Я не вижу Булата, не вижу эту ебаную комнату.