Книга Пташка Барса, страница 231 – Ая Кучер

Любовь не может остановить кулак, который уже взлетел. Не может вернуть обещание, которое разбилось вместе с лицом Гера.

Не может заполнить пустоту, которая осталась после того, как зверь показал свои когти, и они оказались острее, чем я думала.

Фундамент, на котором я держалась, трескается, расползается, превращается в пыль.

— Новый срок? – шепчу я. – Большой?

— Большой, – отрезает Булат.

Я могу лишь кивнуть. Внутри всё рвётся, раздирая душу. Это не боль. Боль – это когда остро, когда жжёт, когда режет. Это – смерть.

Я умираю здесь, на этом стуле, в этой кухне, в этой квартире, которая должна была стать нашей.

Я зажмуриваюсь, а под закрытыми веками снова та сцена. Как Самир избивал того мужчину в коридоре тюрьмы.

Я пожертвовала всем ради него. Стажировкой, обменом, будущим. Всё ради нас.

А Самир не смог всего лишь сдержать свою ярость.

Да, – думаю я отстранённо. – Не зря у него кличка Барс.

Снежные барсы – хищники. Они привыкли убивать и разрывать добычу в клочья. Опасные. Смертоносные. Слишком красивые.

Снежные барсы не становятся ручными, как бы я ни верила, что можно одомашнить зверя.

Я наивная дура.

Только сейчас я понимаю, что Самир не изменился. Ни капли. Всё это время он просто сдерживался. Прятал когти. Убирал оскал.

Играл в человека, который может любить, может ждать, может выбирать.

А я играла в ту, кто может его спасти.

Но зверей не спасают. Их усыпляют. Или – они убивают.

Надежда ломается с хрустом. Я слышу этот хруст – сухой, костяной. Окончательный.

И чувствую, как осколки впиваются в плоть, режут изнутри, оставляют после себя только пустоту и эту бесконечную, беспросветную тишину, в которой больше нет места вере.

— И что дальше? – я безразлично смотрю на Булата. – Какой план? Ты же явно что-то сообщить приехал.

— Вскоре Самир выйдет из изолятора. Тебя повезут к нему.

Скоро… Это слово раньше дарило надежду, а теперь кислотой всё разъедает.

Яд растекается по венам, превращает кровь в чёрную, липкую массу. Сердце болезненно сжимается, словно пытаясь защититься.

Поздно. Бесполезно. Кислота уже внутри, что она уже разъела всё, что было живым.

— Отвезут меня, – эхом повторяю я. – К нему. Поняла.

— Вряд ли больше недели займёт, – уточняет Булат.

— Вряд ли…

— Ты ебунлась или что? Всё за мной повторять будешь?

— Нет, не всё.

Опустошение – это слишком слабое для того, что происходит внутри. Опустошение – это когда что-то было, а потом ушло.

А у меня не было ничего. Или было? Я не понимаю. Я просто оболочка.

Скоро… Скоро это должно было всё закончиться. Самир должен был выйти!

И в каком-то смысле он не соврал.

Теперь выйдет из изолятора. И всё по кругу. Свидания, ожидания, колючая проволока…

Это ломает меня. В одно мгновение, когда я понимаю, что ничего не изменится. Никогда.

Самир всегда будет срываться. Всегда будет выбирать тьму, ярость, кровь. А я всегда буду ждать.

Ждать, когда он выйдет. Ждать, когда он вернётся. Ждать, когда он, наконец, выберет меня.

И не дождусь. Никогда. Потому что звери не выбирают себе человека. Их кормят, их терпят, их боятся.

Но они не выбирают ничего, кроме себя.

— Ты вообще слышишь, о чём я говорю? – Булат явно теряет терпение.

— Да, – нет. Ни слова не слышу. – Я всё поняла, Булат. Всё поняла. Теперь мне всё предельно ясно.