Книга Пташка Барса, страница 193 – Ая Кучер

Мне хочется верить, что это больше, чем просто желание. Но я боюсь спросить.

— Хуйню не неси, – скалится Самир, затягиваясь. – Я не ревную.

— Ладно, – я поджимаю губы. – Как скажешь. То есть… Ты совсем не будешь против, если я с Самойловым продолжу общение?

Самир напрягается мгновенно. Будто кто-то щёлкнул выключателем. Плечи становятся шире, спина выпрямляется, челюсть сжимается.

Взгляд, секунду назад расслабленный, темнеет, тяжелеет, становится острым, хищным.

Передо мной больше не ленивый мужчина с сигаретой. Передо мной – дикое животное, которое только что почуяло угрозу.

Я прикусываю губу. И, чёрт возьми, улыбаюсь. Потому что это невозможно не заметить.

Потому что, если Самир так реагирует, значит – я не пустое место. И это заставляет счастье распускать бутоны в моей груди.

Но вместе с этим в груди тянет. Неприятно. Тревожно. Потому что я понимаю, что так дальше продолжаться не может.

Я ведь сказала Самиру правду. Я действительно приехала сюда ради секса. Есть кое-что ещё, что мне нужно сделать.

Я готовилась, планировала. Подбирала слова. Я была уверена, что могу это сделать.

Но сейчас… Мне не по себе.

— Мне нужно кое-что сказать, – от нервов я заламываю пальцы. – Точнее… Поговорить с тобой. Потому что…

Мой голос дрожит. Всё внутри стягивает от тревоги, голосовые связки перехватывает.

Я поднимаю взгляд на мужчину и заставляю себя договорить:

— Самир, я больше не приеду.

Я признаюсь, и тут же сжимаюсь. Знаю, что всё будет плохо. Что грянет гром, разорвётся тишина, и этот хрупкий, только что сотканный из поцелуев и стонов, мир рухнет.

Мне уже плохо. От одних только этих слов, что повисли в воздухе, липкие и горькие. Они обжигают губы.

Всё внутри подрагивает. Мелкой, частой дрожью, которую не остановить.

Самир вскидывается всем телом, отрываясь от стола. Зрачки сужаются до булавочных головок, превращая глаза в две щели, полные черноты и дикого гнева.

Его лицо, секунду назад расслабленное, каменеет. Все мышцы натягиваются, проступая под кожей чёткими, жёсткими линиями.

Исчезает даже намёк на ухмылку. Всё, что остаётся на его лице – это чистая, неразбавленная ярость.

Кровь стучит в висках. Темнеет по краям зрения. Страх обволакивает позвоночник.

— Повтори, – цедит Тарнаев. – Потому что у меня в ушах звенит. Кажется, что ты какую-то хуйню ляпнула.

— Самир… – я обнимаю себя за плечи. – Я просто… Я не… Это не хуйня, ладно?

Я зажмуриваюсь на секунду, собирая в кулак все остатки смелости, которые ещё не сгорели в пламени его ярости.

Внутри всё переворачивается, желудок сжимается в тугой, болезненный узел. Но я заставляю себя открыть глаза. Встретить его взгляд.

Утонуть в этой бушующей, чёрной буре.

— Я действительно не приеду больше.

Я отступаю на шаг. Спиной упираюсь в холодную, шершавую стену. Бетон холодит кожу даже сквозь ткань.

Я знаю, что Самир не сделает мне больно. Не ударит. Не тронет. Я знаю это.

Но его злость… Боже, его злость – это отдельная стихия. Она всей своей чудовищной тяжестью обрушивается на плечи, заставляя сутулиться.

Каждый новый взгляд мужчины это удар плети. Острые, жгучие щелчки, от которых всё внутри дёргается и сжимается.

От ярости мужчины зудит под кожей, будто меня посыпали крапивой. Я чувствую её на языке – горький, металлический привкус страха и вины.