Книга Измена: Заполярный Тиран, страница 8 – Магисса

Сообщение от Платона. Безмолвная фигура Тихона в ночи. Два разных сигнала, два разных мира, два разных мужчины. Один предлагает интеллектуальное бегство, другой — практическую, но опасную помощь здесь, на месте. Выбор. Какой путь выбрать? И можно ли доверять хоть кому-то в этом ледяном аду?

Я потушила лампу, но сон не шел. Опасность становилась все более реальной, а будущее — все более туманным и пугающим.

Красный свет фонаря в моей фотолаборатории заливал все нереальным, тревожным светом, превращая знакомые предметы — увеличитель, кюветы с реактивами, сушилку для отпечатков — в декорации к какому-то мрачному спектаклю. Я склонилась над столом, где были разложены мои сокровища и мои страхи: подробные, вручную доработанные карты местности, распечатки спутниковых снимков окрестностей Полярных Зорь, которые я ухитрилась раздобыть под предлогом планирования сложных фотомаршрутов для новой серии работ.

Пальцы, чуть дрожащие от холода и напряжения, обводили тонким карандашом извилистые линии ручьев, заштриховывали крутые склоны, ставили крошечные крестики там, где я помнила или предполагала наличие заброшенных охотничьих избушек, геологических балков — потенциальных укрытий. Вот здесь — топь, даже зимой коварная под снегом. Здесь — ледник, опасный своими трещинами. А здесь — узкий перевал, который может стать ловушкой во время метели.

Побег. Это слово больше не казалось абстрактной мечтой. Оно обретало плоть и кровь, требовало расчета, планирования, холодной головы. На отдельном листе я составляла список необходимого: термобелье, непромокаемая верхняя одежда, спальник, рассчитанный на экстремальный минус, лыжи, спички в герметичной упаковке, нож, аптечка, высококалорийная еда — сублиматы, орехи, шоколад. Старый компас. Мой верный «Nikon» — он тоже пойдет со мной, его объектив был моим единственным верным свидетелем и союзником все эти годы. И конечно, карта. Вес рюкзака обещал быть немалым, а каждый грамм здесь, на краю земли, мог стоить жизни.

Я перебирала старые фотографии, сделанные в разные сезоны во время моих одиночных вылазок — единственных глотков свободы, разрешенных мне Родионом. Вот летняя тундра, обманчиво яркая, покрытая ковром из цветов и мхов. А вот тот же пейзаж зимой — бескрайнее белое безмолвие, где горизонт сливается с небом. Я всматривалась в детали, пытаясь вспомнить то, чего нет на картах: как быстро течет этот ручей весной, где снег зимой глубже, в каком из распадков ветер свирепствует меньше всего.

Тундра — моя тюрьма, мой враг. Но она же — мой единственный путь к спасению. Я должна была заставить ее служить мне. Страх перед неизвестностью, перед стихией, перед одиночеством боролся во мне с обжигающей решимостью вырваться из этой клетки.

Позже, уже глубокой ночью, я лежала в нашей огромной, холодной спальне, глядя в потолок невидящими глазами. Я притворялась спящей, когда вернулся Родион. От него, как всегда, пахло морозом, дорогим виски и едва уловимым, но таким узнаваемым запахом чужих женских духов, которые он даже не пытался скрыть. Наверное, считал это еще одним проявлением своей власти — я должна была знать и молчать.

Он разделся в темноте, двигаясь с привычной уверенной бесшумностью хозяина, и лег рядом. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь его ровным дыханием и стуком моего сердца где-то в горле. А потом его рука легла мне на бедро. Тяжелая, властная, не спрашивающая разрешения. Он притянул меня к себе, перевернул на спину. Я не сопротивлялась, замерла, превратившись в ледяную статую. Смотрела на игру теней на потолке от редких уличных фонарей, на призрачные всполохи северного сияния за панорамным окном.