Книга Развод. 10 шагов к счастью, страница 76 – Екатерина Крутова

— Ну же, Вероника Мелентьевна, давайте послушаем компетентное мнение профессионалов, а не дилетантские заявления вашего сына, которому вы слепо поверили с первого раза.

— В психологи идут у кого проблемы с головой. Это общеизвестный факт! — бабушка моих дочек упрямо поджимает губы, не желая признавать поражение.

— Не буду отрицать. Меня в профессию тоже привело подсознательное желание разобраться в происходящем. В том, как и почему моя изначально счастливая жизнь с любимым мужчиной обернулась зависимостью на грани рабства и потери собственного «я». Но, не думаю, что вам интересны детали.

Видит Бог, чего мне стоит этот ровный тон и показательное спокойствие движений. Но психолог-педагог в моем сознании шепчет возмущенной Ольге: «Это просто очередной сеанс с истеричной родительницей, уверенной, что ее лучший в мире мальчик просто не мог совершить того, в чем его обвиняют».

— Не будь дурой, Ольга, оставь все как есть. Любовница, это же, по сути, — ерунда. Игрушка на пару дней. Поматросит и бросит. А тебя мой Володя любит, — продолжает давить свекровь, меняя тему на чувства, раз пристыдить психикой не вышло.

Медленно улыбаюсь, предполагая, что со стороны моя мимика больше похожа на агрессивный оскал.

— «Любит?» — голос звучит тихо, но каждая буква отточена, как лезвие. — Тогда почему за двадцать пять лет он ни разу не спросил, чего хочу я?

Свекровь бледнеет. Ее пальцы сжимают чашку так, что, кажется, фарфор вот-вот треснет.

— Ты просто не умеешь быть счастливой! — выпаливает она. — Нормальные женщины мечтают о такой жизни! О доме, о статусе, о...

— О понимании. О близости. О душевной гармонии. О возможности не только давать, но и получать взамен. В этом любовь для меня. А вы, Вероника Мелентьевна, разве не об этом мечтали? — мягко спрашиваю, наблюдая, как ее веки нервно подрагивают. Свекровь замирает, болезненно морщась, будто я ткнула пальцем в открытую рану. Морщинистые, ярко накрашенные губы дрожат, но гордость не позволяет признаться.

— Не смей меня судить! — голос срывается на хрип.

— Я не сужу. Вы могли бы стать мне союзницей. Вместо этого двадцать пять лет учили, как правильно засовывать поглубже себя и свои мечты.

На лестнице раздаются шаги — Лена спускается, осторожно приоткрывая дверь и разглядывая нас.

— Все нормально? — спрашивает дочь.

— Великолепно, — отвечаю я, не отводя взгляда от свекрови. — Мы как раз закончили.

Вероника Мелентьевна ставит чашку на стол и поправляет складки дорогого жакета.

— Аленушка, отвези меня в больницу к твоему папе. Надо удостовериться, что его обслуживают по лучшему разряду. Придется сделать это самой, раз больше некому.

Лена оставляет едкость бабушки без ответа, а я всеми силами держусь, чтобы не выплеснуть вслед старой карге недопитый кофе. Они уходят. Через минуту раздается звук отъезжающей машины, а я собираю посуду и иду мыть ее в раковину. По привычке, но возможно, в последний раз в доме, который уже не считаю своим.

Войны не будет, как и мира. Но я почему-то не чувствую себя проигравшей стороной.

Последние недели учебного года в школе всегда насыщенные. Отчеты, экзамены и близкое лето — наградой за мучения и труды. Коридоры гудят от неудержимой весны, юности и предвкушения скорой свободы, в кабинете директора пахнет корвалолом и темно от задернутых штор. Валентина Павловна хмуро кивает на приветствие и делает знак рукой, приглашая войти и присесть в кресло у стола. Ее состояние понять легко — после недели головомоек из-за поклепа на Михалыча, теперь свалилась новая беда в виде полуобнаженки заместителя по воспитательной работе. Такое крайне сложно списать на монтаж или ошибку журналиста. Оболенской в коридорах не замечено, но это ни о чем не говорит. Может еще не соизволила проснуться, или продолжает «повышать квалификацию».