Книга Развод. 10 шагов к счастью, страница 24 – Екатерина Крутова

— Ты его простишь? — вопрос звучит едва слышно, растворяясь в шелесте листвы, звуке капающей воды и эхе большого города, проникающего через стеклянные стены оранжереи.

— Не знаю, — отвечаю честно и добавляю то, что мать никогда не должна говорить детям об их отце, — но мне противно. Видеть его не могу. Тошнит.

Думаю, что после этой несдержанности Аня вспылит, но она почему-то улыбается — понимающее, грустно, точно ей не девятнадцать, а все девяносто и за спиной прожитая жизнь.

— Я с тобой, мам. Ты ведь знаешь? — берет под локоть и прижимается щекой к плечу, а я зарываюсь лицом в светлые волосы и проглатываю слезы, целуя макушку. Моя маленькая девочка, внезапно ставшая такой большой.

* * *

Кофе я выбираю минут пять — не меньше. Аня успевает в красках рассказать об отличиях арабики от робусты, порекомендовать степени прожарки и замучить улыбчивого баристу вопросами о специфике приготовления всех кофейной карты заведения. Одно я знаю точно — большой капучино сегодня в пролете, потому что его любит Володя. А я вспоминаю, что когда-то давно пила напиток с густой сливочной пенкой, присыпанной апельсиновой цедрой и шоколадной стружкой.

— Может быть, кофе по-венски? — предполагает юноша. Киваю полувопросительно — пусть будет по-венски, по-питерски, лишь бы не по-орловски! Анюта выбирает нам на десерт чизкейк — с дочерью я не спорю, потому как в этом вопросе наши вкусы точно совпадают. А вот на кассе меня ждет неприятная неожиданность: обе карты, моя зарплатная и семейная не проходят, якобы из-за недостатка средств. Точно уверена, что утром деньги были на обеих, тем более что аванс я получила буквально три дня назад. Дочь порывается заплатить, но я протестую — роюсь в сумочке и вытаскиваю пятитысячную из подарочного конверта. Аня смотрит во все глаза — и на стопку налички, и на паспорта, и на папку с дипломами, и даже на прозрачный полиэтиленовый пакетик со сменным бельем.

— Мам?! — можно не продолжать. И без слов понятно — все улики бегства из дома налицо.

— Не спрашивай. Я сама не знаю, что делаю, но… Я не могу находиться с ним в одном доме, спать на одной кровати и делать вид, что ничего не произошло. Когда-нибудь позднее, но не сейчас. Это грязно, мерзко и воняет гнилью. Надеюсь, тебе никогда не придется испытывать подобное. Прости, кнопка, ты не должна все это слушать, а я говорить…

Мы пьем кофе на узком балконе, который оплетают лианы, а гигантская монстера раскрывает листья так, точно покушается на взбитые сливки в моей чашке.

— Оставайся у меня, — выдает Аня на полном серьезе.

— Где? В общаге на приставной табуретке? — улыбаюсь с благодарностью, но отказываю, — не хочу тебя стеснять, да и одна ночь ничего не решит.

— Тогда, может, поедешь к бабушке?

Моя мама несколько лет назад перебралась жить на дачу под Зеленогорском, переписав на меня городскую квартиру, ту, что мы сейчас сдаем. Но меньше всего сейчас хочется перекладывать свои страдания на женщину, подарившую мне жизнь и без того перенесшую немало тягот и потерь. Я готова признаться в произошедшем дочери, но, кажется, за стариков мы в ответе еще больше, чем за детей.

— Ей ни к чему лишние переживания. Надо разобраться самой, — звучит резче, чем мне бы хотелось, но Аня кивает без обиды:

— Тогда выселяй арендаторов.