Книга Твое любимое чудовище, страница 86 – Кира Сорока

Когда вхожу в квартиру, понимаю, что Фил уже дома.

Нахожу его на кухне. Он сидит за столом в одних спортивных штанах, босой, волосы влажные после душа. Перед ним — разложенные веером листы бумаги. Медицинские бланки, я узнаю формат.

Услышав мои шаги, он быстро переворачивает один из листов. Остальные оставляет.

— Привет… — говорю настороженно.

Что он там прячет?

Филипп протягивает мне руку, за которую я тут же хватаюсь. Подносит мою ладонь к губам, нежно целует и шепчет «привет».

От его шёпота у меня всегда мурашки.

Сажусь к нему на колени. Обнимаю за шею, целую в висок.

— Что изучаем? — заглядываю в бланки.

— Анализы пришли. Кровь, гормоны, всё такое. Терапевт сказал, что динамика хорошая. Печень восстанавливается. Кортизол снизился.

— Это хорошо?

— Это значит, что я больше не хожу отравленный.

Беру один из листов. Цифры, графики… Ничего не понимаю, но вижу, что большинство показателей в зелёной зоне. Полгода назад они были в красной. Фил показывал первые результаты, когда начал лечение у нормального врача, и тогда цифры выглядели так, будто внутри него бомба.

— А это что? — тянусь к перевёрнутому листу.

Его рука мягко, но быстро накрывает мою.

— Это ничего. Так… Ерунда.

Смотрю ему в глаза. Он отводит взгляд. Филипп никогда не отводит взгляд. Вообще никогда. Он из тех, кто смотрит в упор, пока собеседник не сломается.

А сейчас отводит.

— Фил.

— Уля, не надо.

— Фил, покажи мне, — начинаю нервничать я.

Он молчит. Его рука всё ещё лежит поверх моей, накрывая перевёрнутый лист. Большой палец машинально гладит мои костяшки.

— Это спермограмма, — говорит наконец. — Я сдавал месяц назад. Результаты пришли сегодня.

У меня в груди всё сжимается. Я знаю про бесплодие. Он рассказал мне всё — не сразу, постепенно, по кусочкам. Про таблетки, которые отец заставлял пить. Про то, что они делали с его телом. Про диагноз, который поставили в семнадцать: азооспермия. Ноль. Пусто. Никаких шансов.

Тогда, когда он это рассказывал, я видела в его глазах то, чего не видела даже в ночь срыва. Не ярость, не боль. Стыд. Такой густой и чёрный, что, казалось, он им пропитан насквозь.

— И что там? — спрашиваю осторожно.

Фил поднимает руку с листа. Словно позволяя мне всё-таки взглянуть.

Я беру бумагу, переворачиваю. Цифры, термины, которые мне ни о чём не говорят. Олигоастенозооспермия. Концентрация. Подвижность. Морфология.

Но внизу, в графе «Заключение», подчёркнуто ручкой:

«Положительная динамика. Показатели значительно улучшены по сравнению с предыдущим исследованием. Рекомендовано повторное обследование через 3 месяца».

Значительно улучшены. Не «норма». Не «здоров». Но — улучшены.

— Это ещё не значит, что… — начинает Фил.

Целую его. Не даю договорить. Обхватив ладонями его лицо, впиваюсь в губы. Чувствую, как он напрягается, потом выдыхает и отвечает. Его руки ложатся мне на талию, притягивают ближе. Я вжимаюсь в него.

— Это значит, — шепчу ему в губы, — что ты выздоравливаешь.

— Уля…

— Это значит, что всё, чем он тебя травил, — уходит. Слышишь? Уходит.

Он прижимается лбом к моему. Закрывает глаза. Дышит. И я вижу, как дрожат его ресницы.

— Я боюсь, — говорит еле слышно. — Боюсь, что не смогу дать тебе…

— Тшш.

— Ты заслуживаешь нормального…

— У меня есть нормальный. Мой любимый нормальный, — глажу его по щеке. — Ты моё чудовище, помнишь?