Книга Твое любимое чудовище, страница 63 – Кира Сорока

Сажусь. Она встаёт позади, упираясь коленом в матрас… Осторожно раздвигает волосы на затылке… Её тёплые пальцы хоть и невесомо скользят по коже, но я чувствую каждое прикосновение так, будто она водит оголённым проводом.

— Подсохло, — бормочет Уля. — Но выглядит всё равно плохо. Тебе реально нужен врач, Филипп.

— Не нужен.

— Ты как заевшая пластинка, — слегка раздражается она. — Неужели так сложно просто посетить врача? Зачем ты тогда вообще пришёл? Тебе же плевать на свою рану…

— Ты права, — перебиваю её. — Мне похуй на рану.

Слышу, как она сглатывает.

— Тогда зачем пришёл? — спрашивает чуть слышно.

Разворачиваюсь к ней. Она стоит совсем близко, в растянутой футболке, доходящей до середины её бёдер. Волосы на одну сторону, глаза блестят в свете лампы.

— Зачем ты здесь? — переспрашивает Уля, пытаясь отстраниться.

Не отвечаю. Вместо этого тяну за край футболки, вынуждая быть ближе.

Обхватываю её за бёдра, прижимаюсь лицом к животу. Веду губами по футболке, рвано втягивая аромат её тела и одежды через нос.

Но футболка определённо мешает — задираю её. Моя щека касается голой кожи, и Уля вздрагивает, но не отталкивает. Её рука ложится мне на макушку, пальцы осторожно зарываются глубже, перебирают волосы, обходят рану.

Я закрываю глаза.

И вот это ощущение — её живот под моей щекой, её пальцы в моих волосах, её сбивчивое дыхание — оно страшнее любого секса. Страшнее, потому что интимнее. Потому что я так ни с кем не сидел. Никогда.

Поднимаю голову. Уля опускает взгляд на меня. Её губы приоткрыты, нижняя подрагивает.

— Скажи мне уйти, — прошу я. — Скажи «уходи, Филипп», и я уйду.

Она молчит.

А потом качает головой.

Я поднимаюсь. Она запрокидывает голову, чтобы не терять мой взгляд. Между нами сантиметры. Чувствую её дыхание на своих губах.

И впервые в жизни целую так, будто прошу. Не беру, не вламываюсь, не тараню. Касаюсь её губ своими, замираю, жду. Даю ей выбор.

Её руки обвивают мою шею, и Уля целует в ответ. Мягко, неуверенно, по-своему. И у меня внутри что-то обрушивается, только не в пропасть, а наоборот. Как будто дно наконец выбили, и вместо тьмы там оказался свет.

Футболка летит на пол.

Мы заваливаемся на кровать.

Прижимаюсь к ней всем телом, её ноги обхватывают меня, пальцы впиваются мне в спину, и Ульяна выгибается, подаваясь навстречу.

— Уля, — выдыхаю ей в шею.

И в этом имени — всё, что я не умею сказать словами.

Стягиваю с неё бельё одним движением, чувствуя, как она вздрагивает от прикосновения моих пальцев к внутренней стороне бедра.

Уля тянется к моей футболке, и я помогаю, стаскивая её через голову. Её ладони ложатся мне на грудь, скользят вниз по рёбрам, по животу. Пальцы замирают на ремне.

— Давай, — хриплю, накрывая её руку своей.

Вместе расстёгиваем. Вместе стягиваем. И когда между нами не остаётся ничего, вообще ничего — ни ткани, ни воздуха, ни расстояния — я на секунду замираю.

Потому что она подо мной. Голая, тёплая, с бешено колотящимся сердцем, которое я чувствую своей грудной клеткой. И её глаза — огромные, тёмные, испуганные и одновременно голодные.

Уля приподнимает бёдра и прижимается ко мне. Так плотно, так откровенно, что у меня темнеет перед глазами.

Ловлю её губы своими и сжираю громкий стон удовольствия, когда импульсивно вдавливаюсь в её тесноту.