Книга Твое любимое чудовище, страница 40 – Кира Сорока

Она долго молчит и рвано дышит. Я буквально вижу, как за её глазами скачут мысли. Поцелуй или кладовка. Я или стены.

Она выбирает.

Делает шаг — и она уже вплотную. Я чувствую её дыхание на своей шее, потом на губах, когда Ульяна задирает голову и встаёт на цыпочки. Берёт меня за ворот балахона и сжимает ткань в кулаке.

И целует. Коротко, жёстко, сухими губами, не закрывая глаз. Проходит секунда. Может две.

Отскакивает и вытирает рот тыльной стороной ладони. Демонстративно, будто хочет стереть не только мои губы, но и меня из своей памяти.

А я стою и чувствую, как горит в груди. Одна сраная секунда — а внутри что-то сдвинулось. Я не должен ничего чувствовать. Это не входило в план.

— Открывай, — говорит она глухо.

Качаю головой.

— Нет. Попробуй ещё раз. Я просил поцелуй.

— А это что было? — взвивается она.

— Это была плохая актёрская игра.

— Я не играла.

— А ты сыграй. Сыграй желание, страсть.

— Я не смогу, — сжимает виски руками. — Не с тобой.

Это тоже ранит, блять! Раздирает грудную клетку.

— Тогда мы остаёмся тут.

Она отворачивается от меня, утыкается лбом в стену. Я гашу в себе странный порыв коснуться её плеча.

Ульяна резко разворачивается.

— Ладно, — бросает коротко и виснет на моей шее.

Впивается в мой рот, ныряет в него языком. И теперь её так много на мне. Водоворот ощущений. Подхватываю под бёдра, приподнимаю. Ульяна выдыхает, и этот звук так похож на стон. Вибрация этого стона проходит по моему языку, отключая нахрен все тормоза.

Припечатываю её к стене, кусаю за нижнюю губу, втягиваю в рот.

Её глаза закрыты, и я свои закрываю, теряя контроль над происходящим.

Она чертовски вкусная. Такая вкусная, что я ещё долго не смогу забыть. И, определённо, желая повторить.

Её напор внезапно сходит на нет. Она отворачивает лицо, и я утыкаюсь губами в её скулу. Глаза не могу открыть. И дышать нормально не могу.

— Всё, Филипп, — шепчет Ульяна. — Открывай дверь.

Внутри меня борьба.

Я могу взять намного больше. Намного…

Молча отпускаю её, разворачиваюсь и выбиваю ногой дверь.

Уля

Он выбивает дверь ногой и оборачивается.

Я всё ещё вжимаюсь в стену. Не могу поверить, что Филипп сейчас подарит мне свободу.

Он хватает свою маску и тут же прячет лицо под этим уродливым пластиком. Протягивает мне руку.

— Пошли, — его голос из-под маски звучит глухо и устрашающе.

Хотя, казалось бы, напугать меня больше уже невозможно.

Качаю головой, не могу больше играть по его правилам.

— Ульяна, возьми мою руку, — чеканит Филипп. И добавляет чуть мягче: — Без меня ты не выйдешь.

И я сдаюсь. Робко берусь за его большую ладонь, и он переплетает наши пальцы.

Он тянет меня за собой, и я отлипаю от стены. Ноги ватные, колени подгибаются, и первый шаг получается кривой, неуверенный — я чуть не впечатываюсь в его спину. Филипп сжимает мою руку ещё крепче и идёт дальше.

В коридоре густая темнота. После тусклой лампы в кладовке глаза не успевают привыкнуть, и я не вижу вообще ничего — ни стен, ни потолка, ни пола под ногами. Только его руку чувствую. Сухую, тёплую, уверенную. Он знает, куда идти. А я нет.

И это бесит меня так, что хочется выть. Пять минут назад он вжимал меня в стену, а теперь ведёт за руку, как маленькую девочку. И я позволяю. Потому что альтернатива — стоять одной в кромешной темноте, в этом подвале, где за каждым углом кто-то в маске. Тело выбирает за меня. Тело выбирает его, и я себя за это ненавижу.