Книга Твое любимое чудовище, страница 26 – Кира Сорока

Выныриваю, делаю первый гребок. Второй. Третий. Тело вспоминает забытые движения, мышцы просыпаются. Раньше мы с мамой ходили в бассейн каждые выходные. Районный, обшарпанный, пахнущий хлоркой. Мне нравилось.

Разворачиваюсь у бортика, отталкиваюсь ногами. Плыву обратно. Ещё раз. И ещё. Волосы расплываются вокруг, как водоросли, лезут в лицо, но убирать не хочется.

Голова постепенно пустеет. Никаких мыслей, никаких страхов. Только движение, только вода, только ритм собственного дыхания.

Хорошо.

На пятом или шестом круге что-то меняется.

Не сразу понимаю, что именно. Словно появилось чужое присутствие.

Замираю посреди бассейна, верчу головой.

Пусто. Тренажёрный зал за стеклянной перегородкой тонет в полумраке. Лестница наверх — тоже пустая. Никого.

Показалось.

Плыву дальше, но расслабиться уже не получается. Между лопатками — неприятное покалывание. Знакомое ощущение, когда кто-то смотрит тебе в спину.

Паранойя. Начиталась статей про психов, вот и мерещится всякое.

Делаю ещё круг. Покалывание не уходит — наоборот, усиливается. Будто взгляд прожигает кожу, изучает каждый изгиб тела под водой.

Резко останавливаюсь, оборачиваюсь.

Никого.

Только тени в углах. Только блики от воды на потолке. Только гудение фильтрации.

Но я готова поклясться — кто-то здесь есть. Кто-то смотрит.

Вода больше не кажется приятной. Она кажется ловушкой — я в центре бассейна, почти голая, а кто-то наблюдает из темноты.

Хватит.

Плыву к бортику, подтягиваюсь на руках, вылезаю. Вода стекает с тела, купальник липнет к коже. Волосы тяжёлым пластом ложатся на спину. Тянусь за полотенцем — и замираю.

У входа в бассейн стоит мужчина.

Всеволод Родионович.

Он не двигается, просто смотрит на меня. Руки в карманах брюк, пиджак расстёгнут, галстук ослаблен. Будто только вернулся откуда-то и решил заглянуть сюда по пути.

Как давно он тут стоит?

Хватаю полотенце, прижимаю к груди. Глупо — купальник закрывает всё, что нужно, — но под его взглядом чувствую себя голой.

— Добрый вечер, Ульяна, — его голос гулко разносится по помещению.

— Д-добрый.

Он делает шаг вперёд. Потом ещё один. Не спеша, будто прогуливается.

— Осваиваешься?

— Да. Спасибо. Я не знала, можно ли пользоваться бассейном, но…

— Можно, — перебивает он. — Ты теперь часть семьи. Пользуйся чем хочешь.

Часть семьи. От этих слов почему-то не тепло, а холодно.

Он останавливается в нескольких шагах от меня. Достаточно близко, чтобы я чувствовала запах его одеколона — дорогого, терпкого.

— Как тебе академия?

— Хорошо. Интересно. Много нового, — тараторю я.

— Филипп тебя не обижает?

Вопрос бьёт наотмашь. Что мне ответить? Правду? Что его сын меня лапает, угрожает моим друзьям?

Всеволод Родионович смотрит на меня выжидающе. В его глазах — что-то странное. Не беспокойство. Скорее… любопытство?

— Нет, — выдавливаю наконец. — Всё нормально.

— Вот и хорошо, — он кивает, но взгляд не теплеет. — Если что-то будет беспокоить — обращайся. Я хочу, чтобы тебе здесь было комфортно.

Слова правильные. Заботливые. Но в его исполнении они звучат как предупреждение.

— Спасибо.

— Не задерживайся допоздна, — он разворачивается к выходу. — Завтра учебный день.

И уходит. Так же бесшумно, как появился.

Стою с полотенцем в руках, мокрая, дрожащая. И не от холода.