Книга Не смей меня желать, страница 82 – Анна Одувалова

Все это не дает мне забыть о нем. Не дает спокойно спать и отключиться. Я просто страдаю в лучших традициях женской депрессии. Лопаю мороженое и совершаю недостойное: пытаюсь найти его профили в соцсетях.

Это непросто. Марк – не любитель зависать в сети. После многочисленных попыток натыкаюсь только на страницу в соцсети. Она довольна старая – ей лет восемь, и первое фото меня поражает. На нем Марк совсем юный, худощавый и длинноволосый. Точнее, длинные волосы только на макушке. Они собраны в хвост, а виски выбриты.

На этой фотке парень позирует в профиль на фоне заката. У него совсем юное и очень симпатичное лицо. Ему тут лет семнадцать, не больше.

На следующем он стоит на руках на фоне моря.

А потом тишина, затянувшаяся почти на год. Снова пара фоток, уже в военной форме и с короткой стрижкой. Несколько – без рубашки, где-то в пыли. Последняя фотография опубликована прошлой весной. Уже серьезный и задумчивый взгляд не парня, а молодого мужчины. Едва заметная ухмылка в уголках губ и абсолютно гладкое лицо. Рельефные плечи без шрамов и крепкие мышцы груди.

На фото он в борцовке на фоне спортивного зала. На лбу капельки пота, на заднем фоне – груша и кусочек ринга. Видимо, он после тренировки.

А дальше – опять тишина. И от этой тишины становится грустно.

Мне нравится Марк на последней фотографии, но я даже сохранять ее не хочу. Я не знала его таким – уверенно-безмятежным. В его душе еще не поселилась боль. Он с уверенностью смотрит в будущее и не знает, что ждет его в ближайшее время.

Я закрываю страницу, которая не дала мне ничего, и прижимаю к груди подушку. Кажется, я почти готова его простить и попытаться понять. Только вот нужно ли это самому Марку?

От мыслей меня отвлекает стук в дверь. Я вздрагиваю и с удивлением смотрю на встревоженное папино лицо.

— Что-нибудь случилось? – спрашиваю я, понимая, что даже не помню, когда папа последний раз поднимался ко мне в комнату.

Он внимательно смотрит на меня, кивает и каким-то потерянным голосом говорит:

— Да.

— Что-то с Марком? – подрываюсь я, чувствуя, что сердце в груди замерло, но в папиных глазах недоумение.

— А он-то тут при чем? Пойдем хоть кофе выпьем, и я тебе скажу.

Я киваю, мысленно вспыхнув. Вот какого черта я его сейчас вспомнила при папе? Теперь чувствую себя идиоткой.

Марк

Единственное, что я вынес из детства, – это простую истину о том, что маму лучше не бесить. К счастью, бесилась она нечасто, и делать это было нетрудно. Поэтому, едва она уходит, я выливаю в раковину остатки спиртного и иду в душ. В холодный. Потом до тошноты убираюсь, разгребая завалы, и заваливаюсь спать. А когда просыпаюсь – уже относительно адекватный, – повторяю весь круг снова.

В итоге к вечеру следующего дня могу даже сесть за руль.

Могу, но пока не уверен, что хочу. Старая косуха висит в шкафу, и в нее даже получается влезть. А в том году не вышло. За время болезни я похудел до того размера, которого был в доармейские времена.

Также в шкафу лежат джинсы и стопка маек. Это все я приготовил выкинуть и ругался, когда мать упрямо притащила ненужные шмотки в квартиру. Я не собирался их носить, но что-то изменилось. Наверное, Ника отчасти меня излечила. Шрамов я теперь точно стесняться не намерен.

Идя в расположенный неподалеку гараж, размышляю, заведется ли агрегат. Но неновый, покрывшийся пылью байк начинает довольно урчать, едва я заливаю в него бензин и завожу. Это лучше, чем автобус.