Книга Не смей меня желать, страница 65 – Анна Одувалова

— А что бы изменилось? – уточняет он, поднимает мои руки над головой и прижимает к стене, не выпуская из захвата.

Голос тихий, ровный. Он действует на меня, как ушат холодной воды.

— А? – Я вздрагиваю.

— Я спрашиваю, что бы изменилось, если бы я сказал с утра? Ты же знаешь, домой нам сегодня нельзя. Твой отец не хочет разговора с полицией. По крайней мере, пока. Мы вернемся завтра, к похоронам. По крайней мере, у тебя было нормальное утро. Ты хотела лишить себя и этого?

— Я ненавижу тебя! – кричу я, пытаясь вырваться из его стальной хватки.

Но это бесполезно. Не в силах освободить руки, я начинаю пинаться, а он просто делает шаг вперед и вдавливает меня в стену своим торсом. Я стою неудобно, и, чтобы удержать равновесие, приходится закинуть ногу ему на бедро. А еще это моя маленькая извращенная месть. Я с удовольствием вижу, как дергается кадык Марка от судорожного сглатывания, а зеленые глаза темнеют. В такой позе я чувствую его всего, и горячее возбуждение в том числе.

— Ненавижу, – всхлипываю я. – Сегодня утром… ты просто отвлекал меня. Так ведь? Поэтому ты…

— Что я? – спрашивает он, все так же удерживая мои руки и прижимая к стене всем своим телом. – Что я опять сделал не так, Ника?

— Ты врал, ты играл моими чувствами…

— Твоими чувствами? – нехорошо усмехается он и смотрит мне прямо в глаза. – Мне кажется, играешь только ты.

— Ненавижу! – снова кричу я, жалея, что не могу стереть с его лица эту холодную усмешку.

— Ты врешь, – припечатывает он и жадно целует, оборвав меня на полуслове.

Я думала, так бывает только в кино. Дрожащие колени, глухо бухающее в ушах сердце и желание на грани отчаяния. Когда душат слезы, и в поцелуй ныряешь, как в спасательный круг. Когда чужие губы могут заставить хотя бы на секунду вырваться из горькой, утягивающей в пропасть лавины отчаяния.

Я ловлю каждый его вдох. Марк прикусывает мою нижнюю губу, заставляя прогнуться в спине в попытке быть ближе, а когда чувствует, что я сдалась, отпускает мои руки и подхватывает под ягодицы.

Наверное, я могу впиться ногтями ему в шею, сделать больно, чтобы унять собственную боль, отчаяние и разочарование, но тогда все закончится. Он опять отступит и оставит меня в одиночестве и на грани падения в бездну.

Поэтому я обнимаю его и целую в ответ, переплетаясь языком с металлическим шариком с его. Нежно скольжу у него во рту теплым металлом и ловлю хриплый стон, который предназначен мне.

Мы снова сплетаемся языками, сильнее и жестче, и не прекращаем жадный поцелуй, даже когда в легких заканчивается воздух. Мои соски настолько болезненно чувствительные, что я готова стонать только оттого, как они через тонкую ткань двух маек трутся по его груди.

Горячие ладони Марка, которые я чувствую у себя на бедрах, под кромкой слишком коротких шорт, кажется, прожгут дыру в коже. Я не хочу, чтобы этот миг закончился, не могу позволить Марку отстраниться, потому что знаю: тогда меня опять накроет отчаяние.

Наш поцелуй пахнет солнцем и, удивительно, виски. Он что, пил?

Целую глубже, пробую на вкус, а он поддразнивает меня в ответ, проводит горячим языком по верхней губе и шепчет: «Просто охренительная».

Одна эта фраза сносит крышу, и я плавлюсь в его руках.

Его губы такие сладкие и терпкие. Как бы я ни пыталась перехватить инициативу в этом поцелуе, ведет неизменно он: подавляет, заставляет выгибаться, стонать и послушно позволять ласкать себя языком. И отстраняется первым именно он, чтобы оставить меня, раздавленную и опустошенную, у стены.