Книга Не смей меня желать, страница 64 – Анна Одувалова

Я выдыхаю, чувствуя, как жаркое возбуждение бьется в висках. Как пульсирует кровь в затвердевшем члене. Матерюсь и достаю из холодильника виски. И наплевать на то, какой температуры должен быть напиток. Я не эстет. Алкоголь должен быть холодным – и точка. Особенно в жару, особенно если пожар в душе.

Нахожу в шкафчике подходящий бокал и, плеснув себе на два пальца алкоголя, выхожу на террасу, где висит гамак. Заваливаюсь туда с бокалом и закуриваю. Это мог быть лучший день, если бы с утра я не сделал глупость и не включил долбаный телефон. Тогда, возможно, сейчас бы со мной в этом гамаке валялась Ника. Такая податливая, разомлевшая на солнышке.

Впрочем, если бы я не включил телефон, скорее всего, тут бы был Самбурский в истерике. То есть закончиться хорошо у этого дня нет ни единого шанса.

Ника

Не знаю, зачем вообще включила этот долбаный телефон, когда проснулась. Могла бы ведь этого не делать, могла бы закинуть его дальше на тумбочку и спуститься вниз, но дурацкая зависимость от соцсетей заставила меня нажать чертову кнопку.

Одно нажатие – и я оказалась погружена в кошмар. Сотни слезных постов и черных ленточек поверх фотографии Дашки. Моей Дашки. Пока я целовалась с Марком в воде, пока грезила о нем ночью, пока позволяла мазать себя маслом, моя Дашка уже была мертва. А я даже об этом не знала.

Именно поэтому она не ответила на мой звонок вчера, когда я хотела попросить ключи от дачи. Она не дрыхла после вечеринки, она уже умерла и лежала где-то с розой, как и Лиза.

Ее нашли вчера вечером, пока я заставляла Марка пить коньяк, а похороны будут только завтра, во второй половине дня. Я жила, влюблялась и мечтала о первом сексе, пока моя подруга лежала где-то в темноте, убитая долбаным отморозком. Он увел ее, пока я кончала в руках Марка у стены клуба. Какая же я долбаная дура.

Внезапно все становится на свои места. Задумчивая мрачность Марка, его тяжелый тревожный взгляд вместе с подкупающе мягким поведением. Он что, отвлекал меня? Был не настолько сволочью, чтобы трахнуть, но достаточно мил, чтобы я не вспомнила про телефон до пяти вечера. А папа? Неужели не мог позвонить мне? Ведь Марку же сказал. Или это я надумываю? И причина мрачности моего охранника в чем-то другом?

Устав гадать, набираю папин номер, и после длинной череды гудков он берет трубку.

— Как ты мог?.. – шепчу я, захлебываясь слезами. – Как ты мог мне не сказать?

— Ника, – вздыхает он и долго просит прощения. Объясняет, почему не хочет, чтобы я возвращалась, по крайней мере, сегодня. Рассказывает о том, что защищает меня.

Но я не хочу слушать, меня душат слезы отчаяния. Из-за того, что папа сказал не мне, а Марку, и велел соврать; из-за того, что Марк послушался и играл моими чувствами. Из-за того, что Дашки больше нет, а в нашу последнюю встречу я так и не нашла время просто с ней поговорить.

Мне так плохо, и я так зла, что сбегаю с рыданиями в холл, объединенный с кухней, и буквально кидаюсь на Марка с кулаками.

— Как ты мог улыбаться все утро, зная, что Дашка мертва?! – кричу я и со всей силы луплю его в грудь.

А он стоит, словно нерушимая скала, молчит и не мешает вымещать на себе злость. Я ударяю его сильнее. А когда замахиваюсь, чтобы влепить пощечину рукой с немного согнутыми пальцами (намереваясь оставить на нем еще парочку шрамов), Марк делает то, чего я подсознательно жду с самого начала: перехватывает мои руки и медленно и плавно, невзирая на вопли, двигает меня к стене. Останавливается, только когда я врезаюсь в нее лопатками.