Книга Не смей меня желать, страница 5 – Анна Одувалова

Останавливаюсь на строгих черных лодочках на шестнадцатисантиметровой шпильке. Матовая кожа как нельзя лучше соответствует случаю. Платье доставили еще утром. Строгий силуэт, тяжелый черный бархат. Подол чуть ниже колена и воротник-лодочка. Из украшений – лишь нить черного жемчуга. На волосах – шляпка с вуалью. И обязательно – кружевные перчатки выше локтя.

Я замираю перед зеркалом, и на глазах снова выступают слезы. Во мне нет ничего настоящего. Идеально уложенные светлые локоны, безукоризненно сидящие вещи – все фальшь. Даже на похоронах мы должны играть в светское общество, где нет места настоящим чувствам. Все бесит. А охранник, который потащится со мной и будет отвлекать внимание от гроба с подругой, – особенно. Все будут пялиться на меня и его колоритную рожу, а не на Лизу. А сегодня последний день, когда она может побыть в центре внимания.

Нужно ехать одной. К тому же Павлик обещал заскочить. После смерти Лизы мы сблизились, а нравился он мне еще с прошлого года. Мы неплохо зажигали на выпускном, но потом что-то не сложилось. То ли я была слишком гордой и не сделала шаг навстречу, то ли он был обычным балованным мудаком. Но кто в нашей тусовке не такой? У меня тоже характер не ангельский. Паша нравится мне до сих пор.

Беру высоченные шпильки и выхожу на балкон. Спускаться по пожарной лестнице мне не привыкать.

Лучше выйти через черный ход, чем скандалить и доказывать свое право жить самостоятельно, без страшных, как моя смерть, надсмотрщиков.

В узком платье перелезать через перила на лестницу неудобно. Я подтягиваю подол повыше и, аккуратно спустившись по ступеням, прыгаю на землю, чтобы… тут же угодить в чьи-то сильные объятия.

— Тихо! – слышу около уха и почему-то подчиняюсь хриплому, угрожающему голосу.

Не ору. Аккуратно разворачиваюсь, все еще сжимая в руках туфли, и смотрю в отстраненно-холодные зеленые глаза своего телохранителя. Вот какого дьявола он здесь делает? Неужели так необходимо мне мешать? Даже побрился, мерзавец!

— Ты! – задыхаюсь от возмущения, с неудовольствием отмечая, что, в отличие от взгляда, руки у него обжигающе-горячие. – Что ты здесь делаешь?

— Охраняю. – Он пожимает плечами и отступает. Видимо, понимает, что я не кинусь в дебри сада, петляя, словно перепуганный заяц.

Я действительно не собираюсь убегать. Это глупо. А вот кинуть в охранника туфлей очень хочется.

Он действительно переоделся. И это не дешевая одежда, которая сидит так, будто ее сняли с чужого плеча. Я чувствую папочкин вкус. Он это спонсировал. Он у меня может.

Снова водолазка, закрывающая шею, тоже черная. Правильно: мы ведь едем на похороны; графитовый костюм, гладко выбритое лицо, черная короткая стрижка и шрамы, как напоминание о том, кто он.

Ветеран. Военный, мать его, кто-то там в отставке.

Пожалуй, он мог бы быть симпатичным. В другой жизни. Сейчас же он просто пугает. А шрамы… Они довершают образ. Сильнее их пугают только глаза.

Костюм на нем сидит хорошо, даже слишком хорошо. Подчеркивает военную выправку, разворот плеч. Только вот рубашка ему пошла бы больше. К чему эта ложная скромность? Да, точно, рубашка.

— Я хочу, чтобы ты носил рубашки, – говорю, прежде чем успеваю подумать, и испытываю минутный стыд.

Но… А что? Меня же представили как вздорную девицу со склочным характером? Он знал, на что шел, пусть терпит. Это первый мой каприз в череде многих.