Книга Ты ушла, зная, страница 76 – Лия Моррейн

Скрывать это было трудно. Почти абсурдно, но им удалось. Его родители приехали в больницу позже, уже после осмотра. Врачи говорили сухо и спокойно: операция, фиксация, восстановление, долгий реабилитационный период. Ничего угрожающего жизни. Ничего страшного. Кроме того, что внутри него впервые за долгое время что-то начало просыпаться. Анна пришла вечером. Тайно. Почти на цыпочках. Медсестра на посту даже не обратила внимания – студентка-медик, пришла «помочь с историей болезни». Палата была тихой. Полумрак. Только лампа над кроватью. Он услышал её шаги раньше, чем увидел.

— Привет, – тихо сказала она.

Парень повернул голову и на секунду замер. Она была бледной. Уставшей. Глаза красные – то ли от недосыпа, то ли от слёз. Волосы собраны небрежно. В руках – пакет с водой и какими-то фруктами.

— Привет, – ответил он.

И это слово прозвучало иначе. Не пусто. Она подошла ближе. Осторожно коснулась его руки – выше капельницы.

— Как ты?

— Живой, – усмехнулся он. – Вроде бы.

Анна улыбнулась уголком губ.

— Ты напугал меня.

Адам посмотрел на неё. И вдруг почувствовал. Нежность. Слабую, осторожную, как первый огонёк после долгой темноты. Он боялся шевельнуться. Боялся назвать это вслух. Боялся спугнуть. Анна поправила одеяло, проверила бинты, внимательно осмотрела швы. Говорила спокойно, объясняла, что восстановление будет долгим, но всё заживёт. Адам слушал не слова. Он слушал её голос. Когда девушка поднялась, собираясь уйти, внутри вдруг вспыхнул резкий страх. Не боли. Не операции. Страх того, что дверь сейчас закроется – и снова станет тихо.

— Анна.

Она остановилась.

— Да?

Адам протянул руку и взял её за запястье. Осторожно, но крепко.

— Посиди ещё.

Девушка подошла ближе. Он чуть потянул её к себе. Анна села на край кровати. Их лица оказались совсем рядом. Адам смотрел на неё долго. Так, будто видел заново. Потом аккуратно притянул её ещё ближе, ладонью коснулся её щеки. Голос был тихим. Почти шёпотом.

— Я люблю тебя.

Впервые за последние полгода. Слова дались тяжело. Но не больно. Анна замерла. Она не заплакала. Не улыбнулась широко. Просто закрыла глаза на секунду – будто держалась, чтобы не распасться от облегчения.

— Я знаю, – прошептала она.

Но он покачал головой.

— Нет. Я, правда… люблю.

И в этот момент он понял – чувство не исчезало. Оно было под слоем боли, таблеток, страха, давления. Оно просто было похоронено. Анна наклонилась и аккуратно поцеловала его – не страстно, не отчаянно. Мягко. Бережно. И впервые за долгое время внутри него не было пустоты. Было тепло. Слабое, но настоящее.

Его выписали через неделю. Он вышел из больницы на костылях – медленно, осторожно, будто заново учился держать равновесие. Родители были рядом, говорили о реабилитации, графике перевязок, о том, что теперь нужно «беречь себя». Анна в тот момент стояла в стороне. Формально – просто знакомая. Фактически – всё. Всю неделю они переписывались. Сообщения стали мягче. Теплее. Он писал первым. Она отвечала быстро. Иногда присылала фотографии из университета, шутила, рассказывала мелочи. И всё же что-то изменилось. Пока он лежал в палате, она начала больше общаться с другими людьми. Не назло. Не демонстративно. Просто потому, что последние полгода ей его не хватало.

Он был рядом – но его не было. Она начала возвращаться к подругам. Иногда оставалась после пар. Иногда выкладывала сторис с компанией. Смеялась громко – как раньше. Адаму было от этого грустно. Не так, как с Генри. Не панически. Не разрывающе. Просто тихо. Если она посвящала другим меньше времени, чем ему, его это не так трогало. Парень пытался быть рациональным. Говорил себе: это нормально. Она имеет право жить. Но внутри оставался холодный осадок. Он немного не доверял Анне. Не потому, что она делала что-то конкретное. А потому, что однажды он уже видел, как её может развернуть в другую сторону. Как легко неопределённость превращается в «мы не договаривались». Он боялся повторения истории с Генри. Боялся не конкретного человека. А того, как быстро может сместиться фокус её чувств. Иногда, когда она не отвечала пару часов, он ловил себя на знакомом напряжении. Не истерике – нет. Он стал тише. Сдержаннее. Но мысли всё равно ползли: