Книга Я знаю, как тебя вылечить, страница 65 – Лариса Петровичева

— Завтра, Лина, вы увидите, с чем мы на самом деле имеем дело. И поймете, почему я так старался вас спрятать.

Доктор Дормер сложил предписание и сунул во внутренний карман сюртука.

— Идемте, – вздохнул он. –  Вам нужно отдыхать. Завтра потребуются все ваши силы и мужество.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. На кону сейчас была не просто моя свобода, а все, чему я научилась и во что превратилась за эти недели. И, возможно, сам человек, который стоял передо мной сейчас, с тенью поражения в глазах, но с несгибаемой волей в каждой линии своего уставшего лица.

Завтра. Все решится завтра.

Ночь перед вызовом в Комитет была самой долгой в моей жизни. Я не спала – лежала в темноте, уставившись в потолок, где в углу по-прежнему висела паутина, и слушала, как в висках стучит кровь.

Они хотели забрать меня – Малькольм с холодными глазами, его отец из Специального отдела, вся эта машина Тайного совета. Они видели во мне не человека, а опасный и нестабильный артефакт, который можно использовать по своему.

И что они делают с артефактами? Изолируют, изучают, а если артефакт слишком опасен или неподатлив – тогда для меня все будет кончено.

А Кайл? Он был камнем преткновения. Единственным, кто стоял между мной и их планами. Он знал слишком много, был слишком предан своему делу и, что было, пожалуй, самым опасным для них, – слишком предан мне. Не как целительнице, а как Лине.

Они не могли просто забрать меня из-под опеки доктора Дормера – это вызвало бы скандал даже в их замкнутых кругах. Нет. Нужно было убрать его.

Дискредитировать. Обвинить в непрофессионализме, в опасных экспериментах, а может, и в чем-то более серьезном. А потом случится несчастный случай, или доктор Дормер просто исчезнет. И тогда я останусь одна, беззащитная перед их “заботой”.

Эта мысль, навязчивая и ужасающая, гоняла меня по кругу. Я представляла Кайла лежащим где-то в темном переулке, с пустым невидящим взглядом, или запертым в одной из их камер, где его ум и воля будут медленно разлагаться под давлением. И все из-за меня. Из-за того, что он взял на себя ответственность за уникума, губку для проклятий, неудобную хрупкую девушку, которая принесла ему только проблемы.

Слезы жгли глаза, но я не давала им пролиться. Слезы были роскошью, на которую у меня не оставалось сил. Нужно было думать, но мозг, измотанный операцией и страхом, отказывался работать.

Когда рассвет начал пробиваться сквозь шторы, я встала. Надела самое строгое и темное платье из тех, что у меня были, – черное, без единого украшения, оно было, как броня для последней битвы. Моя черная книга лежала на столе. Я взяла ее, прижала к груди, чувствуя под пальцами прохладу кожи и тихую успокаивающую вибрацию защитных рун.

Доктор Дормер дал мне ее, чтобы я могла продолжать – и свою жизнь, и наше общее дело. А я боялась, что продолжать будет уже некому.

Ровно в восемь в дверь постучали, и вошел Кайл.

Он тоже выглядел так, будто не спал. Но в докторе Дормере не было следов паники или усталости, которые я чувствовала в себе. Он был собран, как всегда, его черный сюртук был безупречно отглажен, а волосы аккуратно зачесаны назад. Но в его глазах, когда они встретились с моими, я увидела бурю – решимость, доходящую до отчаяния, и глубокую неподдельную печаль.