Книга Три Ножа и Проклятый Зверь, страница 128 – Екатерина Ферез

Королева снова закрыла лицо вуалью.

— Скажи им, чтобы нарядили тебя как следует. Хочу, чтобы мой прекрасный Белый Дракон сиял сегодня как солнце.

Барон Кар-Гирин и его старший сын Мазур спешились на площади у Дворца Саркани. Бросили поводья слугам и подошли к запертым золотым воротам. По обе стороны от ворот застыли два бронзовых, сверкающих дракона, таких огромных, что в их тени могла бы укрыться сотня человек. Но сейчас статуи почти не отбрасывали тени — близился полдень. Крохотные фигурки, отец и сын, оба в длинных темно-зеленых кафтанах, украшенных узором из дубовых листьев, долго стояли в тишине. На поясе у них висели мечи и кинжалы с желтыми топазами на рукояти — оружие, посвященное Смеющемуся богу. Головы были не покрыты. Отаро Гирин потел, от него пахло выпитым вчера вином. Светлые, зачесанные назад волосы поредели, должно быть, немало их осталось сегодня на его подушке. Мазур хмурился, переминался с ноги на ногу, щурил глаза — отраженное в блеске золота и бронзы солнце мешало ему сосредоточиться. Раздался протяжный зовущий гул и тяжелые ворота медленно поползли в стороны. Для баронов Кар-Гиринов их никогда не откроют полностью. Для них только узкая щель, в которую отец и сын вошли по очереди.

Чтобы добраться до Дворца им предстояло пройти по длинному коридору, по обе стороны которого сияли огромные отполированные до зеркального блеска золотые диски, такие же как на башнях Солнцедара. Черный обсидиановый песок, скрипел под ногами. Увязнув в нем, Отаро едва не упал. Мазур успел подхватить отца, и дальнейший путь они проделали плечом к плечу.

Дворец Саркани был возведен тремя поколениями моих предков из светло-желтого переливчатого мрамора и более всего походил на огромную гору золотого песка. Он стоял на широком фундаменте, семь его этажей выступали террасами один над другим. Наверх вела крутая широкая лестница. Справа и слева снова и снова золотые диски умножали солнце. Глыбы камня, из которых возвели стены, так плотно смыкались друг с другом, что, говорят, между ними не протиснуть и самую тонкую иглу. Лишь на последнем седьмом этаже, на вершине которого ослепительно горел золотой купол, были высокие стрельчатые окна. Туда, обливаясь потом, по слишком высоким, заведомо неудобным для людей ступеням поднимались барон Кар-Гирин и его сын. Незадолго до того, как ворота внизу приоткрылись, моя мать и я катились на колеснице по покатой дороге, серпантином ведущей на самый верх внутри пирамиды Дворца. Все это огромное пространство в семь этажей мрамора существовало лишь для того, чтобы бароны из последних сил карабкались по лестнице, а Саркани мчались на колесницах.

Когда Гирины добрались до вершины, их встретили слуги и протянули тяжелые чаши из янтаря, до краев наполненные прохладной водой. Измученные жаждой, отец и сын осушили их залпом и прочли на дне надпись: «Это милость Саркани».

Я знаю все это, потому что мне рассказал грач Годар.

У входа в тронный зал Гирины снова долго ждали в тишине до тех пор, пока вновь не услышали нарастающий гул медных труб. Двери распахнулись, и они смогли войти внутрь, укрывшись, наконец, от слепящего света. Отец и следом за ним сын, шли через длинный зал меж двух рядов колонн, облицованных янтарем, вдоль которых замерли без движения безоружные рыцари лари в багряных доспехах. Ближе всех к трону, стоял Мэллорик Золотой Орел. Из-за шлема я видел только нижнюю часть его лица — острый нос, острый подбородок, твердо очерченные тонкие губы. Он почувствовал мой взгляд, и кончик его рта дрогнул в легком подобии улыбки.