Книга Три Ножа и Проклятый Зверь, страница 127 – Екатерина Ферез

— Не волнуйтесь, господин Гирин, — ответил я, — Скорее всего пришел какой-то срочный приказ из Белого Дворца. Что-то насчет завтрашних торжеств, я думаю. Вам стоит поспешить, уже поздно.

— Ты прав. До скорой встречи, Ремуш! Увидимся в Доме у дороги!

— До встречи!

Он помахал мне рукой, пустил лошадь крупной рысью и вскоре растаял в темноте.

Я дремал на кушетке у бассейна для омовений, пока женщины внутренних покоев во главе с белокурой Трил, занимались моими волосами и ногтями. К тому моменту они не без труда отмыли меня от недельной грязи. После скребков и мочалок кожа горела огнем, потому девушки натерли ее маслом мирры так щедро, что случись мне умереть в тот день, уверен, мое тело сохранилось бы нетленным лет сто не меньше. Трил расчесывала мои волосы и тихо напевала старинную ларийскую балладу «Две тысячи солнечных поцелуев».

Не смогу разлюбить тебя,

Пока все солнечные поцелуи не сочту

Не смогу позабыть тебя,

Пока все солнечные поцелуи не найду

Поцелуи, поцелуи, поцелуи

Что ты прячешь от меня,

Что ты спрятала от меня

Под своими пышными юбками…

Вдруг она прервала пение и воскликнула, согнав с меня сладкую полудрему:

— Вот еще одна иголочка! С теми, что мы уже достали из ваших волос, повелитель, должно быть, выйдет целая пихта.

Трил бросила иголку в стоящую поблизости жаровню. Девушки рассмеялись, но их смех внезапно оборвался.

— Покиньте нас, — услышал я голос матери.

Через мгновение мы остались вдвоем. Она тяжело опустилась в кресло, в котором только что сидела служанка, и откинула вуаль. Меня поразила необыкновенная бледность ее лица. Я не сразу понял, что оно покрыто толстым слоем жемчужной пудры, сквозь который проступали на щеках темные пятна. Глаза обычно такие необыкновенно яркие, будто подсвеченные изнутри, сейчас запали и выцвели, как у старухи.

— Мне сказали, что ты пропадал несколько недель и заявился только вчера поздней ночью весь с головы до ног в смердящей грязи.

Она внимательно разглядывала меня. Уверен, искала хоть крохотный след грязи, хоть малейший изъян.

— Покажи руки, — потребовала она, — Хорошо. Теперь покажи ноги.

Она пробежала взглядом по цепочке старых шрамов и поджала губы.

— Грач Годар сказал мне, что ты все это время провел с мальчишкой Гиринов. Это так?

— Да, — ответил я.

— Он тебе нравится? Этот Гирин?

— Да.

Мой голос неожиданно дрогнул. Сам не знаю почему, я испугался.

— Нравится больше, чем Мэллорик?

— Нет, я его плохо знаю.

Что-то пугающее было в этом ее вопросе, что-то по-настоящему опасное для Гирина.

— Он любит каранских волков, — добавил я, надеясь, что этого объяснения ей будет достаточно.

— Я рада, что он понравился тебе, ведь ты женишься на его двоюродной сестре, младшей дочери покойного Фитто.

— Что? Как это? Но я не могу! Вы же знаете, я не могу!

В замешательстве я вскочил на ноги и тут же снова сел на кушетку, потому что у меня закружилась голова.

— Успокойся, это случиться нескоро. Еще есть время решить твою проблему. Иди ко мне, сядь ближе.

Она ласково погладила меня по щеке. Моя мать делала что-то подобное так редко, что я вздрогнул от неожиданности. Пальцы у нее оказались прохладные, хотя в комнате было очень жарко.

— Ты совсем еще ребенок. Кожа гладкая, будто шелк.

Сказала и взяла меня за подбородок, притянула к себе и поцеловала. Губы у нее тоже были холодные. Я не смог справиться с охватившим меня волнением и почувствовал, что задыхаюсь. От страха перед ней или от жадной неутолимой любви к ней? Я не знаю.