Книга Три Ножа и Проклятый Зверь, страница 116 – Екатерина Ферез

Очевидно, что сам он не собирался подходить ближе к больному животному.

Мазур наклонился и понюхал воду. От нее исходил странноватый травяной запах достаточно сильный, чтобы я почувствовал его на расстоянии.

— Руффо наболтал там чего-то, чтоб его успокоить, — объяснил Дож, глядя на меня, — Говорит, что должно помочь.

— Мы ничего не нашли, — сказал я, — А вы, как я погляжу, решили разжаловать самого себя в конюхи?

— Конюший, конюх… я уж и сам запутался, кто есть кто в этой странной конюшне, — ответил Дож и скрестил руки на груди.

— Гром не станет это пить, — сказал Мазур.

— Станет-станет… — ответил Руффо, — Добавил туда халлийской соли, они ее обожают.

Он, наконец, дотолкал до нас свою тележку и с торжественным видом извлек из нее зевник.

Гром шумно хлебал воду. Когда он закончил, я стал оглаживать ему бока, успокаивая и обещая, что скоро все его беды закончатся. Тем временем Мазур гладил несчастное животное по щекам, по лбу, между печально поникших ушей. Зевник он прятал за спиной. Гром был на удивление спокоен. То ли мои чары подействовали на него, то ли подмешанные в воду снадобья.

— Азур, не тяни, — сказал я, — Сейчас самое время.

— Замолкни! Не ты пальцами рискуешь, — ответил он злобно.

Гром тут же фыркнул, почувствовав раздражение хозяина. При обычных обстоятельствах никто из нас не стал бы лезть в рот беспокойному и возбужденному до злобы животному. Я видел однажды, как один куда более покладистый жеребец отхватил конюху два пальца одним движением челюсти. Однако теперь обстоятельства вынуждали нас спешить. Руффо вручил нам зевник со словами, что однажды читал халлийский трактат о болезнях животных, в котором говорилось о мерзких синекрылых жуках, что поселяются у слона между зубов и доводят бедное животное до мучительной гибели. Так что ему пришло в голову, что нам стоит осмотреть рот Грома получше и по возможности изнутри. Потому-то Мазур и выжидал момент, когда сможет засунуть зевник несчастному жеребцу в рот.

Операция заняла около получаса. С зевником во рту Гром как-то присмирел, как будто понял, что позволить осмотреть себя — единственный способ от нас наконец-то избавиться.

— Нашел! — заорал Мазур.

Гром тут же всполошился, раздул ноздри и прижал уши. Желтая пена беспрерывно вытекала у него изо рта. Мы оба были с ног до головы перепачканы в его ядовитых выделениях, так что я почти смирился с неизбежными язвами. Был бы повод уклониться от всех запланированных парадов и праздников по случаю провозглашения нового барона Гирина. Кто это будет? Очевидно, младший брат покойного, отец Мазура. Ведь у Фитто только дочери.

— Нашел! — повторил Мазур, оглядываясь на Руффо.

Старик, кряхтя и сопя не хуже несчастного Грома, взобрался на перевернутое ведро, чтобы дотянуться до пасти. И принялся рассматривать внутреннюю часть верхней губы жеребца сквозь лупу из горного хрусталя. Наконец, он слез и произнес с изрядной долей торжества:

— Укус лагарского клеща! Поздравляю вас, юноши, гниющие язвы вам не грозят. Вы славно потрудились, а теперь отдыхайте. Раз опасность заразить всю конюшню нам больше не грозит, мы можем призвать на помощь достаточно людей. Верно, господин Дож?

Но конюший куда-то запропастился.

Мы с Мазуром поздравили друг друга с удачным исходом дела. Он сиял от счастья. Кажется, никогда прежде я не видел человека настолько счастливого и настолько грязного одновременно. Доктор начал приготовления для лечения. Достал из тележки какие-то поршни и склянки. Он что-то говорил мне о том, что собирается ввести камфору Грому в кровь и неделю отпаивать драгоценной халлийской солью, чтобы уберечь его перетруженное из-за болезни сердце.