Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 69 – Елизавета Девитт

Только вот в душе, застыв под горячими каплями, я стояла на порядок дольше положенного — всё из-за глупой надежды, что вода могла смыть налипшие на ресницы воспоминания: одно-единственное кольцо, глухой взрыв, слизь кишок на мраморе и запах крови, перемешанный с дымом. И самое мерзкое — понимание, что это был даже не мой артефакт.

Это было детище Малыша Питера, тот самый его первый эксперимент, с которым мы когда-то, смеясь, взрывали ржавые баки в подворотне. А теперь я видела, как оно же, усовершенствованное, играючи разорвало на куски с десяток людей.

И я знала, что Питу я об этом не скажу. Потому что одно дело — создать оружие, и совсем другое — знать, сколько жизней оно унесло. Я могла носить этот груз, ведь мои плечи давно привыкли к тяжести чужой смерти.

Но он… я не была уверена.

Моё каменное сердце, изменившееся до неузнаваемости за столь короткий срок по меркам богов, уже сейчас шептало: я виновата, что втянула его в этот бизнес. Я сама заставила его измениться и стать под стать мне — жестоким и беспринципным.

Оттого, выходя из душа с тяжёлыми, влажными волнами вороновых волос, в безразмерно уютной рубашке мага до колена, я с трудом вынырнула из густого тумана собственных мыслей. Даже горячее рагу не вырвало меня из вязкой неги усталости и тонкой, почти прозрачной грусти. Наоборот, меня лишь сильнее клонило в сон, в который я одновременно боялась провалиться.

Потому Винсент, без лишних шуток и слов, проводил меня в гостевую спальню. Он сам был уставшим до крайности, но браво делал вид, что держится. А я же, сама не зная зачем, зацепилась пальцами за его рукав, не позволяя уйти.

Было глупо, но мне не хотелось оставаться одной. И потому я попросила, почему-то не боясь быть понятой неправильно:

— Я ненавижу грозу. Эти раскаты грома… Они меня всегда пугали.

На миг я замолчала, чувствуя, как сжималось горло и память цеплялась за прошлое: отец, молнии вместо кнута, запах горелой плоти. Но я с усилием стряхнула это и выдохнула мягче, почти шёпотом:

— Останься. И… расскажи мне что-нибудь, пока я не усну.

Монстр, которого боялась половина города, легенда, о которой шептались в подворотнях, человек, чьё имя де Шер внушало трепет одним звучанием, так ошеломлённо на меня уставился, что я почти рассмеялась. Он, похоже, всерьёз решил, что ослышался.

— Ты серьёзно? — в уголках его рта мелькнула тень улыбки. — Ты… хочешь сказку на ночь?

Винсент ожидал колкости, попытки отшутиться, но я была слишком уставшей, чтобы снова прятаться за броню. Потому лишь слабо улыбнулась и кивнула, удерживая его взгляд:

— Это предел моих мечтаний.

Смятение в его глазах быстро сменилось решимостью. Винсент не сказал ни слова, просто вышел из комнаты. Вернулся он с увесистым фолиантом в красочном переплёте.

Мы устроились под одеялом: я — на подушках, с тяжёлыми веками и влажными прядями; он — рядом, с книгой в руках, подсвеченной тёплым светом ночника. Его пальцы — покрытые вязью мрачных татуировок, будто нарисованных самим Хаосом, — бережно перелистывали страницы, ища подходящую сказку.

— Весёлую или грустную историю хочешь?

— Правдивую.

— … Значит, грустную.

И он выбрал одну из старых легенд этого мира.

Сказку о неразделённой любви юноши-принца, мечтавшего завоевать сердце возлюбленной. Вот только принцесса из далёкой страны была столь же холодна, как гладь озера, покрытого вечным льдом.