Книга Истинная для монстра, страница 74 – Айская

— Мы оба меняемся. И даже монстры, чего-то боятся, — сказал он. — Возможно, именно в этом — наша сила. Не в том, чтобы оставаться прежними, а в том, чтобы стать чем‑то новым. — Шивари сжал её пальцы, осторожно, словно держал в руках нечто невероятно хрупкое. — Вместе.

Тишина между ними стала почти осязаемой — тяжёлой, но не давящей. Элайза смотрела на переплетённые пальцы, пытаясь уловить ритм чужого пульса. Он был иным: медленнее, с едва заметными паузами, будто сердце Шивари отсчитывало время по другим законам.

«Если он монстр, то почему его прикосновение кажется таким… правильным? — подумала она. — неужели я в него влюбилась? — эта мысль заставила её вздрогнуть.»

— Ты боишься не меня и не того, что с тобой происходит или произойдет, — тихо сказал Шивари, проводя кончиками пальцев по её щеке. — Ты боишься того, что я заставляю тебя чувствовать. Потому что это настоящее. А всё остальное — иллюзия.

Элайза прикрыла глаза, положив голову ему на грудь, она пыталась унять дрожь, крепко обняв Шивари.

— Я лишь прошу верить себе, — монстр нежно поднял ее за подбородок и взглянул в глаза девушки, касаясь другой рукой, области ее сердца. — Тому, что ты чувствуешь здесь и сейчас.

Её взгляд скользнул по шраму на его запястье — тонкому, почти незаметному, но явно не человеческому.

— Откуда это? — она коснулась шрама кончиком пальца.

Шивари не отвёл руку.

— Память о том, кем я был. И о том, кем стал.

— А кем ты стал? — её голос дрогнул.

— Тем, кто впервые за тысячелетия почувствовал, что значит бояться, по настоящему. — Он медленно сжал её пальцы. — Бояться потерять.

* * *

Зал цитадели Тауруса погружён в сумрак, лишь багровые отблески ритуальных огней дрожат на древних рунах, высеченных в камне. Воздух густ и тяжёл — будто пропитан отголосками былых решений, жестоких и бесповоротных.

Шивари стоит перед отцом. В груди — ледяной ком, но не от холода, а от осознания: сейчас всё изменится.

Таурус восседал на троне, словно изваяние из чёрного льда. Его глаза, пылающие яростью, впились в сына.

— В этот раз, ты осмелился поставить под сомнение мой приказ, — голос отца прокатился по залу, заставляя дрожать пламя в светильниках. — Ты позволил жалости ослабить твою руку. Это недостойно нашего рода.

Шивари сжал кулаки, но не отвёл взгляда. Перед его глазами всё ещё стояли лица тех, кого он отказался уничтожить: Девушки, женщины, прижимающие к себе детей; старики, смотрящие с тихим достоинством; юноши, готовые принять смерть, но не преклонить колени перед безжалостной силой.

— Они не угрожали нам, — произнёс Шивари, и его голос, вопреки внутренней буре, звучал ровно. — Убивать их — значит предать то, во что я верю.

Таурус поднимается. В его движениях — неумолимая сила, как у горной лавины, что уже начала свой путь. Он подходит вплотную. Шивари чувствует ледяной поток энергии, исходящий от отца.

— Вера — иллюзия, — шепчет Таурус, и в его глазах вспыхивает багровый огонь. — Сила — вот истина. А ты… ты ещё не понял, кто ты.

Резкий взмах руки — и острая боль пронзает запястье Шивари. Он не вскрикивает, лишь стискивает зубы, глядя, как капли крови, падают на каменный пол. Шрам — тонкий, почти незаметный — остаётся как печать того мгновения, когда он сделал выбор.

— Ты будешь таким, каким должен быть, — голос Тауруса звучит как приговор. — Или ты перестанешь существовать.