Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 72 – Юлий Люцифер

— Мастер Ивен, — представил Рэйвен. — Он будет фиксировать, что именно мы открываем и какие бумаги ты забираешь.

Писарь поклонился.

Не низко. Достаточно.

— Миледи.

Я ответила кивком.

Никаких лишних слов. Пока рано.

Западный кабинет оказался тяжелее восточной башни не роскошью, а самой своей логикой. Здесь не жили. Здесь оформляли. Плотные шкафы до потолка, папки, короба, книги учета, полки с переплетенными сводами, столы под зеленым сукном, печати, ленты, ключи, песочницы для чернил. Комната, где человеческую жизнь легко было превратить в строку, заключение, распоряжение и графу расходов.

И именно такие места я ненавидела сильнее всего. Не спальни с ядом. Не столовые с чужими женщинами у твоего стула. Кабинеты. Потому что именно в них зло любит выглядеть прилично и разумно.

— С чего начнем? — спросил писарь.

— С моего имени, — ответила я.

Он не удивился.

Просто подошел к шкафу с пометкой “Личные распоряжения семьи”, открыл нижнюю секцию и начал доставать папки. Мирен Арден. Дом Арден. Хозяйственные ограничения. Медицинские заключения. Совет зимней сессии. Все. Слишком много всего сразу.

Рэйвен держался в стороне.

Не вмешивался.

И за это я была ему почти благодарна, хотя благодарность к нему все еще ощущалась как роскошь, которой я не имею права пользоваться безнаказанно.

Я перебирала бумаги одну за другой. Руки мерзли, сердце билось быстрее с каждым листом. Счета лекарю. Расходы на настои. Распоряжение об изменении состава прислуги. Ограничение визитов. Перенос моих комнат “в связи с истощением”. И все это пока еще можно было назвать жестокостью, домашним произволом, моральным давлением.

Но потом я увидела его.

Лист плотной бумаги, с печатью, подписью лекаря и припиской советника дома.

“Заключение о временной недееспособности леди Мирен Арден в связи с психическим истощением, нарушением суждений, утратой способности к ответственному управлению хозяйственной частью дома и признаками навязчивой подозрительности.”

У меня потемнело в глазах.

Не сильно.

На секунду.

Достаточно, чтобы понять: да, вот он. Тот самый документ, вспышка которого пришла мне ночью. Не привиделась. Не была плодом страха.

Я положила лист на стол очень аккуратно.

Потому что если бы сжала сильнее, разорвала бы его прямо в пальцах.

Писарь наклонился.

Рэйвен тоже подошел ближе.

Я не смотрела на него. Только на текст.

“При сохранении текущего состояния рекомендовано временно передать ведение хозяйства под внешний семейный надзор до решения зимнего совета.”

Внешний семейный надзор.

Какое прекрасное выражение для кражи власти у живой женщины.

И тут же ниже — еще строка.

“Личные письма и распоряжения леди подлежат проверке до стабилизации рассудка.”

Все.

Вот оно.

Официальное преступление.

Не потому, что они делали это тайно и без бумаги. Наоборот. Потому, что у них хватило наглости сделать моей “болезнью” юридический инструмент. Отравить, ослабить, объявить подозрительной, лишить управления, забрать письма, перевести из комнат, подготовить совет, посадить у стола другую женщину — и все это завернуть в вежливый текст о временной недееспособности.

— Это копия? — спросила я.

Писарь внимательно посмотрел на лист.

— Нет, миледи. Оригинал с регистрационной отметкой.

Хорошо.

Значит, не подделанная закладка, не черновик, не случайный проект. Подписанный и проведенный документ.