Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 69 – Юлий Люцифер

Не его раскаяние. Не красивые слова. Признание, которое он хочет произнести не потому, что оно спасет. Потому что больше не может молчать после башни.

— Тогда говорите, — сказала я.

Он не сел.

Так и остался стоять напротив стола, как человек, который уже понимает: если сейчас опустится, может просто не встать обратно прежним.

— Я знал, что ты любишь меня сильнее, чем должен был бы позволить себе любой разумный мужчина, — произнес он. — И мне было удобно жить внутри этой любви, не отвечая ей до конца.

Тишина.

Ни дрожи. Ни удара. Сначала — только тишина.

Потом внутри меня будто что-то разошлось.

Не болью даже.

Чистотой.

Потому что да — вот оно. Наконец сказано. Не дневником. Не письмом. Не моей догадкой. Им. Мужчиной, которого любила Мирен и который слишком долго знал, что ее любовь удерживает ее рядом надежнее всех их лекарств и распоряжений.

— Продолжайте, — сказала я.

Он сглотнул.

Очень заметно. Значит, дальше было еще хуже.

— Я видел, что тебе страшно, — сказал он. — Видел, что ты перестаешь доверять лекарю. Что просишь отменить настои. Что хочешь вернуть свои комнаты. Что пишешь куда-то. Но каждый раз выбирал не тебя. Не до конца. Я выбирал то, что удерживало дом от скандала, совет — от вопросов, а меня — от необходимости признать, что моя сестра и я сам позволили всему зайти слишком далеко.

Я смотрела на него и вдруг с ледяной ясностью поняла: нет, меня сейчас пытаются сломать не жестокостью. Признанием. Потому что именно оно добивает окончательно. После жестокости еще можно жить ненавистью. А после такой правды приходится принимать совсем другое: мужчина, которого любили, действительно все видел. Просто считал эту любовь настолько устойчивой, что можно было еще немного отложить выбор.

— И вы пришли сказать мне это сейчас? — спросила я.

— Да.

— Почему?

Он не отвел взгляда.

— Потому что, если ты узнаешь все только из ее листов, я останусь в твоей памяти человеком, который даже на последней правде спрятался за мертвую женщину.

Вот тут я впервые усмехнулась.

Не весело. Почти с уважением к его боли. Потому что это был, пожалуй, первый действительно честный мотив за все время. Не спасти себя. Не удержать меня. Не вызвать жалость. Просто не дать последней правде прийти ко мне в форме, где он снова ничего не сказал сам.

— Поздно, — сказала я.

— Да.

— Это ничего не исправит.

— Знаю.

— И прощения не будет.

Он кивнул.

— Знаю.

И именно из-за этого спокойного, почти обреченного “знаю” я поняла главное: он больше не торгуется. Не просит. Не пытается превратить свое признание в мост ко мне. Он просто пришел наконец встать рядом со своей виной полностью. Слишком поздно. Но хотя бы без привычной мужской надежды, что сама правда уже является достаточной валютой.

Я подошла к окну.

Сил на это ушло больше, чем хотелось признавать. Подоконник был холодным, ночь снаружи — почти черной. Внизу дом дышал своей тяжелой каменной жизнью. Замок, который так долго перестраивали на будущее без Мирен.

— Они все думали, что меня можно удерживать любовью к вам, — сказала я тихо.

Он не ответил.

— А теперь вы сами приходите и подтверждаете, что именно так и было.

Тишина.

— Это должно было сломать меня, — продолжила я. — Узнать не просто, что я любила не того человека, а что этот человек знал, насколько сильно я люблю, и жил внутри этого, пока мне становилось все хуже.