Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 32 – Юлий Люцифер

— Или ты теперь боишься, что она переживет нас всех? — продолжил Варден.

Вот после этой фразы Рэйвен повернулся.

Медленно.

Я не видела его лица полностью, только профиль. Но и его хватило, чтобы понять: вот оно. Живое. Темное. Не холодное неудобство, не усталость, не мрачный контроль. Настоящая мужская злость, родившаяся слишком глубоко, чтобы быть безопасной.

— Еще одно слово, — сказал он тихо, — и я вышвырну тебя из этой комнаты так, что ты забудешь дорогу обратно.

Варден поднял руки в притворном примирении.

— Полегче. Я всего лишь хотел убедиться, что миледи все еще дышит.

— Вон.

На этот раз брат ушел.

Без усмешки.

Хорошо. Значит, даже внутри этой семьи есть страх не только перед тетками и лекарями. Перед Рэйвеном тоже. Полезно знать.

Когда дверь снова закрылась, я посмотрела на мужа.

— Вы все так привыкли, что я могу умереть в любой день?

Он молчал.

Потом подошел к столу, взял пузырек и швырнул его в камин.

Стекло лопнуло. Пламя вспыхнуло синим и резким, как вчерашняя чаша.

Вот и ответ.

Никакая это не безобидная смесь.

Я смотрела на огонь и понимала: нет, этого мало. Одного разбитого пузырька мало, чтобы простить его поздность или поверить в внезапную правду. Но теперь я хотя бы знала точно: он увидел достаточно, чтобы впервые встать между мной и тем, что делали со мной так долго.

— Почему вы не смотрели раньше? — спросила я.

Он стоял ко мне спиной.

Очень долго.

Потом сказал:

— Потому что мне было удобнее верить, что ты просто слабеешь.

Честно.

Страшно.

Поздно.

И именно поэтому я поверила.

Не ему целиком.

Этой вине.

Она была настоящей.

А значит, опасной и для него самого.

Рэйвен спас меня на людях так, будто не имел права дать мне умереть слишком рано.

И теперь мне оставалось только понять, что страшнее: его позднее пробуждение или то, что я, возможно, однажды начну нуждаться в нем сильнее, чем следует.

Этого я пока позволить себе не могла.

Слишком рано.

Потому что в этом доме даже спасение могло оказаться еще одной формой власти.

После того как Рэйвен швырнул пузырек в камин, а стекло вспыхнуло в огне слишком ярко и слишком синим, у меня внутри наконец исчезло последнее сомнение в самом главном.

Меня не лечили.

Меня вели туда, где женщина становится достаточно слабой, чтобы ей уже не верили даже тогда, когда она говорит очевидное.

И самое страшное было не в яде, не в чашке, не в лекаре. Страшнее оказалось другое: в этом доме все давно привыкли называть мою медленную смерть болезнью, потому что так удобнее было жить рядом с собственной виной.

Рэйвен стоял у камина спиной ко мне.

Тяжелая фигура, темный сюртук, руки, сжатые слишком спокойно для человека, только что разбившего лекарство, которое сам же долго позволял подносить жене. Он не оборачивался, и я понимала почему. Некоторые мужские лица проще держать в тени, когда на них впервые проступает то, чего они в себе не любят больше всего, — позднее прозрение.

— Теперь вы мне верите? — спросила я.

Он молчал.

Пламя трещало, доедая остатки темной жидкости. Запах пошел тяжелый, сладковато-горький, и тело Мирен среагировало сразу: тошнотой, ледяной волной по позвоночнику и тем странным подспудным ужасом, который уже стал для меня одной из форм ее памяти.