Книга Попаданка в тело обреченной жены, страница 13 – Юлий Люцифер

Тишина.

Не долгая. Но абсолютно достаточная.

И именно после нее я поняла: да.

Память.

Вот что стояло у них поперек горла сильнее моего характера, вопросов или отказа пить из чашки. Женщина, которая не помнит, еще может быть уложена обратно в туман. А вот если начнет вспоминать…

— Ты сейчас не помнишь даже себя, — сказала Эвелин, но уже без прежней уверенности. — Так что не строй из этого слишком много.

— Почему же? — спросила я. — Вы ведь явно строили из моей “болезни” достаточно много.

Она шагнула к столику, взяла чашку, которую я отказалась пить, и медленно вылила ее содержимое в огонь.

Пламя вспыхнуло странно. На миг слишком ярко, с синеватым отливом по краю.

Я замерла.

Эвелин заметила.

Поздно.

— Видишь? — сказала она. — Иногда тебе просто нужно меньше думать.

Я ничего не ответила.

Потому что если бы сейчас заговорила, выдала бы слишком многое сразу. Не только подозрение. Уверенность. А уверенность, когда ты лежишь одна в чужом теле среди людей, которым была бы удобна твоя смерть, — роскошь, которую нельзя демонстрировать раньше времени.

Эвелин поставила чашку обратно на столик.

— Я пришлю другой настой. Полегче.

— Не надо.

— Мирен…

— Не надо, — повторила я уже жестче. — Я больше не буду пить ничего, не зная, что именно мне дают.

Она посмотрела на меня очень долго.

Потом кивнула.

И почему-то именно этот кивок напугал сильнее спора. Потому что он не выглядел уступкой. Скорее новым расчетом. Значит, они перестроятся. Поищут другой путь. Давление мягче. Чашку незаметнее. Приказ жестче. Но не отступят.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда начнем с малого. Сегодня тебя никто не будет тревожить.

Я почти услышала то, что она не сказала вслух: сегодня.

Пока.

Потому что теперь им тоже нужно было подумать.

Она ушла.

И лишь когда дверь закрылась, я позволила себе выдохнуть по-настоящему.

Сразу после этого силы кончились. Не фигурально — физически. Я рухнула обратно на подушки, чувствуя, как сердце колотится в висках. Боль в теле стала резче, словно один только разговор вытянул из меня больше, чем я могла себе позволить.

Но вместе с этой слабостью пришло и другое.

Ясность.

Да, меня пытались медленно убрать. Да, здесь все это давно называется болезнью. Да, муж знает больше, чем говорит. Да, Эвелин не просто родственница, а один из центров власти в этом доме. И да — пока я не восстановлю хотя бы часть сил, открытое сопротивление меня просто добьет.

Значит, придется играть тише.

Вот от этой мысли стало почти тошно.

Потому что в глубине души я ненавидела подобные игры. Но еще сильнее ненавидела умирать по чужому сценарию.

Я повернула голову к зеркалу у ширмы.

Оно стояло чуть в стороне, накрытое легкой тканью, но край стекла все равно ловил свет из окна. Меня тянуло к нему с самого пробуждения. Не из тщеславия. Из чувства, что где-то там, в отражении, лежит не просто лицо. Подсказка.

Собрав остатки сил, я села и медленно спустила ноги на пол.

На этот раз встала осторожнее.

Мир качнулся, но не рухнул. Я сделала шаг. Потом еще один. Дошла до зеркала и стянула ткань.

Женщина в отражении смотрела на меня так же пристально, как я на нее.

Бледная. Красивая. Истощенная. И с чем-то страшным в глубине глаз — не безумием, не слабостью, а той самой долго удерживаемой внутренней тревогой, которую так удобно назвать нервной болезнью, если не хочешь признавать, что женщину доводят живые люди.