Книга Снегурка и контракт на чудо, страница 61 – Аурелия Шедоу

Моя рука замерла в сантиметре от голограммы.

Морозус наблюдал. В его взгляде не было нетерпения. Была уверенность хирурга, который знает, что анестезия вот-вот подействует.

— Он ведь и сам хотел, чтобы вы вернулись, не так ли? — тихо сказал он, как будто читая мои мысли. — Это была его изначальная функция — помочь вам. Выполните её. Возьмите его и идите домой. Это будет… красивым завершением истории.

Дом. Хома. Красивое завершение.

Слова звенели в ушах, смешиваясь с гулом машин и призрачным эхом того самого стыда. Передо мной раздваивались реальности. В одной — я сжимаю в руке тёплый, дышащий комочек шерсти и делаю шаг в сияющий портал навстречу старой жизни. В другой — я отворачиваюсь от этого сияния, оставаясь в холодном, враждебном мире, с бандой изгоев и призраком друга.

Я не знала, что выбрать. Разум кричал одно. Израненное, уставшее сердце — другое. А где-то в глубине души, под всеми слоями страха и тоски, шевелилось что-то третье. Что-то упрямое и несогласное на капитуляцию, даже разумную. Что-то, что помнило гнома, залитого слезами смеха. Помнило фею с пирогом. Помнило слова Вольфа о чае и снеге.

Рука так и не опустилась. Она зависла в воздухе, дрожа. Голова была пуста от мыслей, заполнена лишь белым шумом выбора, который нельзя было сделать.

Морозус видел моё смятение. Уголок его рта дрогнул — не улыбкой, а едва уловимым признаком того, что процесс идёт по плану. Он давил не силой. Он давил логикой. И соблазном. И это было в тысячу раз страшнее.

Я стояла на краю. И падение в любую сторону казалось гибелью.

Тишина в лаборатории стала физической. Она давила на барабанные перепонки, перекрывая даже гул машин. Моя рука всё ещё висела в воздухе, а в глазах Морозуса медленно гасли последние искры ожидания, сменяясь холодным, профессиональным разочарованием. Он видел колебание. И, видимо, решил, что оно вот-вот закончится в его пользу.

Он был неправ.

Я опустила руку. Не к голограмме. Просто опустила, будто с неё сняли гирю. И вздохнула. Глубоко. Так глубоко, что в лёгких закололо. Это был не вздох отчаяния. Это был выдох всей накопленной усталости, страха, тоски по дому и яростного, упрямого нежелания сдаваться. Выдох, после которого внутри осталась только тихая, кристальная ясность.

Я подняла голову и посмотрела Морозусу прямо в глаза. В его холодные, прекрасные, абсолютно пустые глаза.

— Нет, — сказала я.

Слово прозвучало не громко. Не с вызовом. Оно прозвучало устало. Просто. Как констатация факта. Как отказ от лишнего куска пирога, когда ты уже сыт.

Бровь Морозуса дрогнула на миллиметр.

— Простите? Я, кажется, не расслышал.

— Я сказала: нет. Не подпишу. — Мой голос набрал твёрдости, оставаясь при этом тихим. — Не приму вашу сделку.

Он помолчал, изучая моё лицо, будто ища признаки истерики или блефа. Не найдя, слегка наклонил голову.

— Объясните. С точки зрения логики ваш отказ не имеет смысла. Вы получаете всё.

— Я не получаю всё, — поправила я. — Я теряю самое главное.

— И что же это?

— Возможность смотреть себе в глаза, — сказала я, и это прозвучало так нелепо, что я сама чуть не усмехнулась. — Вы предлагаете мне купить билет домой ценой предательства. Да, он жив. Да, я вернусь. Но я буду знать. Что я использовала его. Как батарейку. Как вы. И тогда я стану вами. А я… я не хочу быть вами, господин Морозус.