Книга 48 минут. Пепел, страница 38 – Виктория Побединская

«Малыш, – кричало все внутри. – Сталь закаляется огнем и ударами, только так металл становится тверже. Невозможно выиграть бой, не выходя на ринг. Нельзя стать победителем, не подняв перчаток». А Ник… он всегда был слишком хрупким, слишком… невинным, господи. Только мир вокруг погряз в войне, и как выбраться из него победителем, если ты далеко не воин?

— Бро, ты уже взрослый пацан. Давай сам, а? – стараясь, чтобы голос звучал насколько возможно ровно, ответил я, но вместо того чтоб уйти, Ник присел на край моей кровати. Я обреченно вздохнул. Даже не говоря ни слова, этот мелкий засранец умел вертеть мной так, как никому не позволено.

— Мне опять снился огонь, – произнес он, обхватив тонкими пальцами свои воробьиные плечи. Такие же, как у матери. Отец часто шутил, что об углы ее тела можно порезаться. И ее «острота» досталась Нику. – А если я не успею, Джесс? Вдруг я не смогу, как в тот раз, проснуться, и мы все сгорим?

Он заглянул мне в глаза своими – умоляющими, как у брошенного щенка, и чувство вины тут же вспыхнуло внутри, огнем пробежав по нервам. Прости, что приходится оставить тебя.

Прости.

Прости.

Ник смотрел на меня, не ожидая ответа, а потом подошел к столу, взял в руки перчатки и положил их сверху на рюкзак.

— Это же счастливые, – объяснил он и медленно развернулся, чтобы уйти.

Боже… Дети определенно понимают больше, чем мы, идиоты взрослые. На секунду я обреченно прикрыл глаза, чувствуя, как в них остро режет. Потому что Ник – последнее светлое, что у меня осталось. Причина, которая, как плот, все еще держала меня на плаву среди океана проблем.

Отодвинувшись к стенке, я надавил на переносицу и крикнул:

— Топай сюда! Только подушку свою захвати.

Театр ночью – непроходимый лабиринт. А без фонаря – еще и травмоопасный. Ступать приходится осторожно, чтобы не провалиться в щель или не пораниться о валяющиеся вокруг осколки и обломки. Здесь нет ни нормальной уборной, ни кухни, ни даже подобия спальни. Стены от пола до потолка в трещинах и сколах, а проходы завалены сломанными креслами, театральным реквизитом, мусором и пылью. Со стороны это место похоже на огромный шкаф, в который запихали все ненужное. Так что, кажется, откроешь двери – и этот хлам с грохотом на тебя повалится.

Осторожно переступив через гипсовый бюст не то Шекспира, не то Медузы Горгоны, я втискиваюсь в узкий проход, хватаюсь за стену, чтобы устоять на ногах, и оглядываюсь. Комната похожа на репетиционный зал, потому что одну стену занимает большое зеркало, местами разбитое. В центре на полу – закопченная дровяная печка, в которой уже горит огонь, и два матраса. Сосредоточенно глядя перед собой, Шон достает из сумки футболку и запихивает туда собственную куртку, сооружая подобие подушки.

Что-то внутри подсказывает: от одной лишь мысли о подобной ночевке прежняя Виола грохнулась бы в обморок. Но сейчас, когда меня трясет от холода, тошнит от того, что во рту сутки не было ни крошки, а усталость едва не сбивает с ног, мне настолько все равно, что, как только я опускаюсь на постель, сразу засыпаю. Даже раньше, чем разрешаю себе подумать, насколько грязное надо мной одеяло.

Первое, что я вижу, открыв глаза, – гипсовая лепнина. Она заполняет весь потолок, изгибаясь причудливыми узорами – местами совсем целыми, местами расколотыми паутиной серых трещин. Лепесток штукатурки отстает от потолка, видимо, решив, что он лист, оторвавшийся от дерева, и, медленно кружась в воздухе, опускается мне на голову. Я смахиваю его ладонью.