Книга 48 минут. Пепел, страница 130 – Виктория Побединская

– Эй, моя маленькая морковка!

И мир рушится! Взгляд цепляется за мужское лицо фрагментами: здесь он так молод, так не похож на себя нынешнего. Волосы темные. Глаза синие, как лед. И только сейчас, с опозданием, я понимаю, кого он мне так сильно напоминает. И это откровение выбивает почву из-под ног. Как по полу жемчуг, перед мысленным взором рассыпаются воспоминания.

Отец уходит. Уходит снова и снова. Не прощаясь. На этот раз вместо нас с мамой выбрав Эдмундс и парней.

И вот я в той самой школе. В том самом амбаре, стою на краю, глядя в спины удаляющимся ребятам, как и всегда, оставшись одна. «Уходи! Беги, как они, чего стоишь?» – кричу я Нику. Потому что ни на кого в этом мире нельзя положиться.

Ник оглядывается, а потом вместо того, чтобы уйти, протягивает руки кверху:

– Я обещаю, что смогу тебя поймать!

Вот почему я так упорно выбирала Ника раз за разом? «Потому что отец тебя оставил».

Колени подгибаются, я хватаюсь за стену, чтобы удержать равновесие, и медленно опускаюсь на пол прямо возле стопки полотен. Я сама, не осознавая того, столько лет переплетала наши судьбы. Не будь меня, его жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. Слезы тяжелыми каплями и безобразными, рваными всхлипами рвутся наружу, и их уже не остановить. Я закрываю лицо, прижимая ладони к глазам, настолько устав от всего происходящего, что внутри остается лишь одно желание – исчезнуть.

Холод парализует голые ноги, поднимаясь от каменного пола. Но мне всё равно. Даже если к лихорадке добавится пневмония. Плевать. Я не знаю, сколько так сижу. Потому что не слышу даже шагов, погрузившись словно в вакуум. Чувствую лишь, как чужие руки молча подхватывают меня и относят обратно на кровать. Хочется ударить его, накричать, чтобы отпустил, но я чувствую себя сломанной куклой. Выходит только открывать и закрывать глаза.

— Все нормально, – говорит Тай. – Знаю, шов болит. Поплачь, тебе легче станет.

— Ненавижу, – выдавливаю я из себя, сама не зная, что имею в виду: мнимое участие Тайлера, злость от того, что нахожусь взаперти, гнев на всех вокруг или на себя саму.

— Если я тебе нравлюсь, только когда ты меня ненавидишь, я не против.

— Какая забота. – Почему-то в этот момент кажется, что именно Тайлер принес сюда этот портрет. Глупо ведь? Поступок кажется извращенной пыткой. Он бы так не поступил. Не поступил бы?

— Разве я мог оставить принцессу в беде? – вежливо отвечает он.

Надо бы промолчать, но слова сами с языка рвутся.

— Я переросла эту роль, Тай. Потому что сама стала бедой. Ник знает. Можешь у него спросить.

Этого Тайлер точно не простит. Так пусть уже наконец сорвется! Но вместо того чтобы накричать или уйти, Тай упирается коленом в матрас.

— Надеюсь, у тебя под подушкой нож не припрятан? – спрашивает он. Постель прогибается, когда он ложится с левой стороны, так что нас теперь отделяют друг от друга лишь сантиметры воздуха.

— Надейся, – отвечаю я, отодвигаясь как можно дальше, держась из последних сил, чтоб не устроить истерику. Не знаю, сколько времени мы просто молчим, а потом Тай вдруг произносит:

— Я скучал по тебе, Виола Максфилд.

Будто пытается перебросить мост через непреодолимую пропасть, разделяющую нас. Только я не хочу воздвигать со своей стороны опоры.

— Не произноси больше эту фамилию, договорились? – Я все еще не могу смириться с тем, как имя отца и его образ красной нитью проходят через всю мою жизнь.