Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 65 – Ольга ХЕ

— Миледи, — Эмиль осторожно дёргает меня за рукав. — Я составлю листок для «дыхания» и положу у прилавка. И… можно — знак в оранжерее, маленький, для себя: «Не лгать» — ведь это тоже про «переменную оператора».

— Уже есть, — говорю. — И у нас, и здесь. В этот коврик теперь каждый, кто встанет мешать, будет знать, что его слышат — и приборы, и комната.

Я беру свой камертон. Он тёплый от руки. Дом ждёт. Мы идём вниз по ступеням, и где‑то очень далеко, в другом крыле Академии, что‑то тяжелое и старое вздыхает: наука взяла к себе ещё одну переменную. Не чтобы ею оправдываться — чтобы с ней работать. И это — почти уважение.

Улица Ткачей умеет прятать чужие шаги. Днём её шум приглушают натянутые над головами полотнища индиго и охры, вечером — мокрая брусчатка, впитывающая звук, как ткань впитывает краситель. Мы шли вдоль этих тентов, и каждый раз, когда ветер шевелил полосы ткани, мне казалось, что квартал сам вздыхает — то ли от усталости, то ли от облегчения.

— Повторите, — попросил де Винтер, не поднимая голоса. В этом квартале и так шепчут.

— Видение было простое, — ответила я, не переходя на мистику там, где достаточно образа. — Кукла. Рыжие волосы, мокрые от дождя. Пальцы в индиго. Плач — сдержанный, «чтобы не слышали». И — кукла как знак. Не игрушка. След. А ещё — имя. Не «Лея». Тесс. Тесс Ларк.

— Ларк, — тихо повторил инспектор Февер, помечая в своей книжке. — Из книги учеников гильдии красильщиков была такая фамилия. Бросила подмастерья в восемнадцать.

— Не бросила, — поправила я. — Вынуждена была уйти. Гильдия не любит тех, кто слишком много видит чужих нитей.

— И куклы? — скептически вскинул бровь де Винтер.

— Когда ты живёшь среди нитей, начинаешь говорить их языком, — ответила я. — Кукла тут как грамота: «здесь», «опасно», «жду».

Дождь оставил тонкую плёнку на мостовой, и в этой плёнке отражался квартал — вниз головой, как в зеркале. Я привыкла читать отражения. Они честнее.

Комнату Тесс мы нашли не по табличке — табличек тут не держат, — по завитку на косяке. Не нашему, не Элариному. Левому. Условный знак уличных «тихих»: тут — проход, тут — глаз, тут — «своё». И ещё — по кукле на подоконнике: ярмарочной, с перетянутой бечёвкой шеей. Кто-то вытер с её лица грязь — щёки блестели, как после слёз.

Дверь, как это бывает, оказалась не запертой на замок, а «запертой на человека». Мы не ломали. Я постучала пальцем — один раз, как в игру. Внутри послышался шорох, потом долгий вдох.

— Войдите, — сказала она. Голос был не девичьим и не взрослым. Глухо-зернистым, как ткань, которую много стирали.

Комната Тесс Ларк была на чердаке над красильней. Низкий потолок, наклонённый к окну. Кровать, упакованная в серый плед, стол, уставленный глиняными мисками, деревянными коробочками, иглами и тюбиками клея. На стене — верёвочки, на них — висят куклы. Половина — разобранные: тела, руки, головки, расписанные лица с трещинками в глазах. Половина — собранные, но не наряженные — голые, как истина. Рядом — маленький, аккуратный ткацкий станок, на нём — недоделанная лента, узор — простая «ёлочка». На столе — зеркало с трещиной. Рядом — чашка с чаем; чай остыл.

Тесс сидела на краю стула, почти не касаясь его краем бедра. Рыжие волосы собраны в узел, из-за уха выбилась прядь, окрашенная в индиго у кончика — на красильнях волосы всегда несут на себе следа. Лицо бледное, с веснушками, по коже — следы от краски, которые не смываются даже щёлочью. На запястье — нитяной браслет с узелком. Пальцы тонкие, «голубиные», всё в заусеницах и мелких порезах. Она держала в руках куклу — ту самую, что я видела в воде — аккуратно, как живого ребёнка.