Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 68 – Ольга ХЕ

— Не за «спасибо», — сказала Тесс. — За «дальше».

Де Винтер уже положил на край стола визитку — нет, не бумажную, маленькую металлическую полоску, которую «видят» его. Я — катушку ниток — не как символ, как инструмент. Мы не сказали ей «мы верим». Мы её не обнимали. Это было бы неправдой.

— Тесс, — сказала я уже у двери, — не ломай больше кукол, когда тебя разрывает. Лучше пришивай.

Она кивнула. И приложила к щеке куклу — не как к ребёнку, как к старой ране, которую можно закрыть тряпицей.

Выходя, я оглянулась через плечо. В комнату лез вечер — неровным полотнищем через окно. Пыль в луче была видна. В её вихре у самой стены двигался воздух, как будто кто-то провёл ладонью по обратной стороне стены. Блик не живёт здесь — он лес, не ткань. Но его родня — межевые — всегда есть в местах, где нитки натянуты. И мне показалось, что одна из висящих на верёвке кукол на миг шевельнула руками. Не чудо. Сквозняк. Но правильный.

— Вы рискуете, — сказал де Винтер уже на улице. Его голос был не укором, констатацией. — Два дня — много.

— Для узла — мало, — ответила я. — Если тянуть резко — оборвётся. Если дать нитке лечь — держит.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на верстак: прикидывая, сколько выдержит.

— У нас нет роскоши «держать», — сказал он. — Но я возьму ваши два дня. Потому что вы правы в одном: хороший узел — делается не зубами.

— И ещё, — добавила я, — иногда, чтобы «ловить», нужно не сеть, а нитка.

Он не улыбнулся. Но на секунду перестал быть льдом.

Вечером, вернувшись в «Тихий Корень», я поймала себя на том, что палец зудит — тот самый, которым я пришивала петельку. Я достала карты. Одну. «Справедливость». На ней — женщина с весами и мечом. Но в моей колоде у неё на тоге — вышитая крошечная кукла. Я улыбнулась. И — положила карту лицом вниз. Справедливость — не в картах. В нитках, которые мы оставляем тем, кто захлёбывается.

Лаборатория Три по ночам звучит иначе. Днём — это цех: звон стекла, скрежет штативов, чёткие команды. Ночью — библиотека инструментов, где каждый предмет дышит еле‑слышно. Столы нагреты дневными руками, «стрекозы» спят с поджатыми крыльями, чаша Нидена отражает лампу как холодную луну. На стене — доска, мел на подоконнике. Стук часов в дальнем шкафу — метроном, который никто не заводил.

Я пришла с чемоданчиком: камертон, кольцо Ренна, копии протоколов с мастер‑класса, блокнот с пометками Ины, письмо Кранца с отметкой «Включим переменную оператора». И — с тетрадью: «Дифференциальная записная». В неё я складывала не истории, а цифры.

На титульном листе моей будущей работы было написано рабочим почерком:

«Симбиотическая связь сознания травника и эффективности зелья:

операциональные параметры, модель и методы стандартизации».

Я долго смотрела на слово «симбиотическая». Оно пульсировало — красивое, живое, слишком живое. И — уже слышала, как «кружок Пруффа» хмыкнет, а Кранц поднимет бровь. Но внутри меня другая вода сказала: «Пиши. Пока так. Потом подчистишь».

— Подчистит, — прозвучало от двери. Не хлопок, не шаг — тон, как от ногтя по стеклу.

Я обернулась. На пороге стоял человек, которого нет в списках живых. Узкий костюм старого покроя, безупречно белая рубашка, шейный платок, зажатый жемчужной булавкой. Лицо — как на гравюрах в учебниках: высокий лоб, круглые очки, глаза чуть развесёлые, как у педанта, у которого шутки — в скобках. Призрак Эйзенбранда любил приходить, когда приборы молчат. Ему нравилась тишина, в которой слышно мысль.