Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 64 – Ольга ХЕ

Смех; потом — волнение, которое идёт волной. Мирейна видит, что зал уходит у неё из‑под ног — но не сдаётся.

— А если «оператор» сегодня злой, а завтра добрый? — бросает она, как последнюю карту. — Что вы скажете отделениям, которые будут зависеть от настроения «лавочницы»?

— Что им нужно не настроение «лавочницы», — отвечаю ровно, — а метод. Который можно передать. Вы его только что видели. Это не про «талант». Это про дисциплину: «заземление», «дыхание», «ритм». Мы не подменяем науку поэзией. Мы возвращаем в науку человека — как переменную, учтённую, а не как шум.

Я вижу, как несколько голов в «Пруффе» наклоняются друг к другу. Они не мои. Но они уже не против меня — они за протокол.

Ина закрывает блокнот, как закрывают крышку ящика с остро заточенными инструментами.

— Вопросы — письменно. Публикация — через две недели. Мадемуазель фон Эльбринг и ассистент Эмиль доступны ещё десять минут для коротких уточнений. Без шахмат и без «а если у меня три бабушки».

Зал шумит уже другим шёпотом — уважительным. Подходят артефакторы с узкими пальцами — спрашивают про «виброметр» и «кольца», про то, на какой минуте лучше «входить». Медики — про «паузу» перед изготовлением в отделениях, про то, как совместить с их графиками. Один из «Пруффа» — худой, с острыми скулами — неожиданно протягивает мне листок с формулой — его попыткой выразить распределение фазового шума через параметры дыхания; у него дрожит рука — не от злости, от интереса. Я беру — договор.

Эмиль сияет не улыбкой, а присутствием: он записывает, спрашивает, кивает, и рядом с ним мне очень просто и очень гордо. Он — моя «первая линия». Он — моё доказательство, что я не «одна такая».

Мирейна подходит последней. Одна. Без свиты. Это уже знак: она не хочет, чтобы слышали. В её голосе нет яда. Там — лёд и сталь, как всегда.

— Урок у вас вышел, фон Эльбринг, — произносит она так, как признают вынужденную ничью. — Но я всё равно считаю это опасным. Вы увеличиваете зависимость от человека там, где наука должна стремиться к независимости от человеческих «слабостей».

— Мы уменьшаем зависимость, — поправляю. — Потому что до сих пор человек — оператор — был в протоколе, но незаметный, бесконтрольный, «как повезёт». Мы выносим его на свет. И учим им управлять. Это и есть — наука.

Она на миг теряет опору — не от моих слов, от того, что зал вокруг впервые шепчет не о её фразе, а о наших цифрах. Она берёт себя в руки, поправляет перчатку.

— Совет кафедры всё равно поднимет вопрос этики, — говорит она сухо. — И — «лавок» рядом с Академией.

— Я иду туда с графиками, — отвечаю. — Вы тоже возьмите свои.

На выходе кто‑то из первокурсников ловит меня за рукав:

— А «дышать четыре‑семь‑восемь» — это для всех? Или надо «дар»?

— Дышать — дар есть у всех, — улыбаюсь. — Только помните: вы дышите не ради «чуточки магии». Вы дышите, чтобы перестать шуметь. Это — честность.

Когда мы с Эмилем собираем приборы, я вдруг ловлю глазами у двери короткую тень — де Винтер всё же пришёл на минуту; не к нам — к Ине. Он кивает ей, и я читаю по губам: «Работает». Он уходит — он знает, где его поле.

Мы выходим в коридор. Шаги студентов звучат уже не как «стихи», а как «ритм». У двери кто‑то шепчет: «Странная, но работает». Я впервые слышу это как высшую похвалу.