Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 61 – Ольга ХЕ

Ина Роэлль держит протокол и глядит так, что даже профессора перестают шептаться. Профессор Кранц сел не в первый ряд — в среднем, как человек, который хочет видеть не только доску, но и зал. За ним — несколько артефакторов; у прохода — медики‑стажёры; сверху — «кружок Пруффа», вечные скептики, тонкие губы, готовые растянуться в «мы говорили». В дверях — на секунду — мелькает высокая тень де Винтера; он не входит: это — не его поле. И, конечно, посередине ряда, как якорь, — Мирейна Солль. Её свита как всегда безупречна, улыбки на замке, блокноты открыты.

Эмиль нервничает у стола, раскладывая тару, словно дирижёр перед первым взмахом, но руки у него работают точно. На нём чистый белый халат, который почему‑то смотрится на нём как форма. Он поймал мой взгляд. Я показала ему два пальца: «дышим». Он кивнул.

Ина выступает на шаг вперёд:

— Регламент простой. Три серии. Первая — контрольная, механический мешатель, чтобы зафиксировать базовую линию без «оператора». Вторая — ручная, в двух состояниях оператора: «напряжение» и «заземление». Третья — сравнение двух операторов: мадемуазель фон Эльбринг и её ассистента, с одинаковым алгоритмом. Компоненты — из шкафа кафедры, вода — из системы, температура — как по протоколу. Добровольцы — двое: ассистент выбирает. Все цифры — на экран. Вопросы — после серий, чтобы не шуметь.

— И не шептаться, — добавляет Кранц сухо. — Шёпот — тоже шум.

Смех прокатывается короткой волной, снимая первый слой напряжения. Я подхожу к столу. Внутри меня две воды делают привычный шаг навстречу: одна — ровная, ремесленная; другая — острая, готовая отбиваться. Я их прямо тут, на резиновом коврике, складываю в одно: работать.

— О чём урок, — говорю в зал, — не о «чудесах», а о переменной, которую мы привыкли игнорировать. В протоколах у нас есть «сырьё», «вода», «температура», «время», «посуда». А есть ещё «оператор» — человек, который держит ложку. Он дышит, у него бьётся пульс, у него дрожит мышца большого пальца, когда он не выспался. И это — влияет. Сегодня мы посмотрим, как. Не словами — стрелкой.

— И про «мистику» тоже скажете? — скользит из центра рядов голос Мирейны; ей важно, чтобы первое слово помнили её. — Или это будет «о дыхании и чувствах»?

— Про физику, — отвечаю спокойно. — Про то, как микродрожь руки и частота дыхания меняют фазовый шум среды в момент перехода «вода — раствор». И про то, как это учесть и стандартизировать. Чтобы завтра любой из вас смог повторить.

Первая серия — контрольная. Вода — в «певчую дрожь», травы — по граммам, всё взвешивает Эмиль, лезвие отрезает точно. Механический мешатель вращает лопасть по заданной программе — линеарно, без эмоций. Добровольцы — Ина подводит худого студента с пересушенными глазами и ремонтника из корпуса — тот самый типаж, что отлично ложится в мои «учебные» случаи: один — «ясность», другой — «снять усталость». Резонансометр снимает их профили — стрелка коротко, нервно дрожит у первого и лениво гуляет у второго. «Стрекоза» щебечет, оценивая фазовый шум базовой пробы. На экране — цифры: «Контроль‑1: корреляция с профилем №1 — 0,33; с профилем №2 — 0,30; фазовый шум — 0,41».

— База есть, — фиксирует Ина. — Невысокая. Ожидаемо.

— Потому что нет оператора, — кто‑то квасит из «Пруффа». — Значит, «человек» — нужен.